Солодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова




НазваниеСолодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова
страница8/15
Дата20.03.2013
Размер2.64 Mb.
ТипДокументы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15
Кротов П.А. Битва при Полтаве. С. 394. Прил. № 6. Л. 336.

51 СВ. Т. 1. С. 505.

52 Кротов П.А. Битва при Полтаве. С. 394. Прил. № 6. Л. 336 об.

53 СВ. Т. 1. С. 505.

54 Кротов П.А. Воспоминания Константена де Турвиля о походе Карла XII в Россию. С. 131.

55 [Понятовский С.] Записки сподвижника Карла XII (к истории Северной войны). С. 41.

56 [Poniatowski S.] Remarques ďun seigneur polonois sur ľhistoire de Charles XII, Roi de Suède par monsieur de Voltaire. La Haye, 1741. P. 52.

57 Гассман Х. Странствования. Париж, 1971. С. 34, 35.

58 Motraye A. de la. Voyages du s-r A. de la Motraye en Europe, Asie et Afrique. Vol. 1. P. 414.

59 Кротов П.А. Битва при Полтаве. С. 394. Прил. № 6. Л. 336–336 об.

60 СВ. Т. 1. С. 505.

61 Там же.

62 См. места переправы шведов и казаков-мятежников на карте-схеме: Энглунд П. Рассказ о гибели одной армии. М., 1995. С. 251.

63 СВ. Т. 1. С. 505.

64 Кротов П.А. Воспоминания Константена де Турвиля о походе Карла XII в Россию. С. 131.




Д.Г. Полонский

ЭПИСТОЛЯРНЫЙ ЭТИКЕТ ВО ВЗАИМООТНОШЕНИЯХ А.Д. МЕНШИКОВА

С ПРЕДСТАВИТЕЛЯМИ ВЛАСТНОЙ ЭЛИТЫ ПЕТРОВСКОЙ ЭПОХИ

В историографии Петровского времени классический образец исследования личностных особенностей главного действующего лица эпохи на основе эпистолярных источников представляет собой статья М.М. Богословского1. Историк, прослеживая, как в письмах «раскрываются внутренние душевные движения»2 Петра I, обратил особое внимание на стиль и тональность общения царя со своими корреспондентами. Это позволило М.М. Богословскому воссоздать черты характера царя и объяснить отношение Петра I к некоторым из его сотрудников. Аналогичная по целям исследовательская работа на основе эпистолярного наследия «второго человека в государстве»3 — А.Д. Меншикова осложняется несколькими обстоятельствами, названными ниже. Предлагаемая статья представляет собой попытку их преодоления4.

Пожалуй, наиболее известный факт, касающийся эпистолярия А.Д. Меншикова, состоит в том, что собственноручные письма светлейшего князя в архивах не найдены; до нас дошли лишь его автографы в письмах, написанных рукой того или иного канцеляриста5. Конечно, это не означает, что из переписки Меншикова невозможно увидеть его «внутренние душевные движения», а только показывает, что в источниковедческом отношении письма светлейшего — объект несколько более сложный, чем даже письма царя.

Если индивидуальность Петра I неприкрыто проявлялась в его письмах как деловых, так и интимных, то даже послания А.Д. Меншикова жене, по выражению Н.И. Павленко, «были полны канцелярских оборотов и походили на деловые бумаги»6. Это обстоятельство трудно удовлетворительно объяснить разницей темпераментов, коль скоро речь идет о фаворите, чья энергия совершенно соответствовала жажде деятельности царя-реформатора, о том, кто точнее и глубже всех других приближенных умел понимать замыслы Петра и нередко предугадывать его волю, отличаясь, как писал А.И. Заозерский, «исключительной по степени и разнообразию восприимчивостью»7. Разумеется, необходимо иметь в виду, что Александр Данилович, «окруженный со всех сторон врагами и не имевший, кроме Петра, другой заручки в правящей среде»8, несмотря на свое исключительное положение, в переписке с другими представителями властной элиты не мог позволить себе той резкости и откровенности, которую допускал монарх, требуя исполнения своих указаний от подданных и оценивая их деятельность. Еще одна особенность эпистолярного наследия А.Д. Меншикова состоит в том, что многие из его писем дошли до нас в писарских копиях с урезанным формуляром, где опущены начальные формулы обращения и конечные формулы самоименования адресанта9, что не позволяет с необходимой полнотой охарактеризовать этикетное поведение князя в отношениях с его корреспондентами. Вместе с тем создается впечатление, что секретари светлейшего выступали постоянными соавторами либо редакторами диктовавшихся им писем, и по этой причине индивидуальные особенности словоупотребления Александра Даниловича и его эмоциональные проявления по отношению к адресатам нередко затушеваны канцеляризмами и формулами этикетной любезности. Проверка этой гипотезы требует анализа лексических, синтаксических и морфологических особенностей делового языка лиц, служивших в канцелярии светлейшего (например на материале писем Я.П. Веселовского А.Д. Меншикову10 в сопоставлении с письмами, написанными от лица князя), и относится в большей мере к компетенции лингвиста, чем историка.

Тем не менее деловая корреспонденция А.Д. Меншикова даже без привлечения филологического инструментария дает возможность увидеть важные особенности истории личных отношений светлейшего князя с современниками. Однако если М.М. Бого­словский мог представить в исследовании объемный облик Петра I почти исключительно на материале собственных посланий царя, то специфика писем его ближайшего сподвижника такова, что для выявления характерных черт нужно дополнительно привлечь отражение фигуры А.Д. Меншикова в восприятии корреспондентов.

Замечательный пример анализа такого восприятия показан в работе А.Ф. Заозер­ского, пришедшего к выводу, что этикет отношений светлейшего с генерал-фельд­маршалом Б.П. Шереметевым, регулярно прибегавшим к покровительству князя, представлял собой «своеобразную фикцию братства», которая прикрывала «житейские расчеты обеих сторон», оставляя «в неприкосновенности их идеологические позиции»11. Ис­следователь подчеркивал, что «никаких следов сознания унизительности» ни у Б.П. Ше­реметева, ни у «других представителей знати» по отношению к А.Д. Меншикову не обнаруживается: «для всех них он — брат, патрон, благодетель, хотя для большинства, если не для всех только на бумаге»12. Действительно, именование светлейшего «патроном», «благодетелем» или «отцом» заурядное, если не шаблонное словоупотребление для его современников различной знатности и должностного статуса. Так, например, называли А.Д. Меншикова генерал-адмирал Ф.М. Апраксин (август 1716 г., июнь 1717 г.)13; киевский губернатор Д.М. Голицын (февраль, сентябрь 1717 г.)14; местоблюститель патриаршего престола Стефан Яворский (1717–1718 г., 1722 г.)15; кн. Д.К. Кантемир (1714, 1717, 1719, 1722 г.)16; генерал М.Я. Волков (1721–1725 г.)17; командующий Низовым корпусом кн. В.В. Долгорукий (май 1727 г.)18. В этом смысле вслед за А.И. Заозерским, писавшем о «фикции братства», можно говорить о фикции патроната, которую отражают письма современников светлейшему князю. Этикетные формулы в словоупотреблении Ф.М. Ап­раксина и других лиц далеко не всегда показывают действительное отношение покровительства со стороны Меншикова, а скорее свидетельствуют о попытках его корреспондентов получить такое покровительство, продемонстрировать лояльность.

Однако именование «братом», по-видимому, было этикетным маркером особой доверительности между корреспондентами, и претендовать на такой характер отношений, подобно Б.П. Шереметеву, могли отнюдь не многие знакомые Александра Даниловича в среде русской властной элиты. Вместе с тем следует различать символику «братства» в разных формах этикета, в частности в этикете дипломатическом и частно-деловом. Демонстрацию личного расположения вельмож нельзя отождествлять со стремлением зафиксировать (либо подтвердить) номинальное равенство статуса политических союзников. Поэтому, несмотря на дословное совпадение, явно различной была семантика и прагматика этикетных формул в переписке русского военачальника и запорожского гетмана (И.С. Мазепа начинал послания А.Д. Меншикову словами «Государь мой и любезный брат», подписываясь: «зычливый приятель и брат»)19 и русских деятелей (Б.П. Шереметева и А.Д. Меншикова, а тем более связанных родственными узами Шереметева и Ф.А. Головина, каждый из которых называл себя в письмах к другому «слуга и брат»)20.

Показательны в этом отношении свидетельства кн. Б.И. Куракина в сопоставлении с его собственной этикетной фразеологией, представленной в переписке с Меншиковым. Рассказывая в «Гистории о царе Петре Алексеевиче» об Александре Даниловиче, Б.И. Куракин отмечал: «Характер сего князя описать кратко: что был гораздо среднего...» — и презрительно добавлял: «...был из породы самой низкой, ниже шляхетства»21. Очевидно, «порода» имела для потомка Гедиминовичей определяющее значение в восприятии человека. При этом попытку Бориса Ивановича оставить в памяти потомков образ А.Д. Меншикова, как человека «среднего», невозможно принимать в качестве объективной характеристики. Отзыв Б.И. Куракина означает лишь, что либо он не понимал Меншикова, либо сам светлейший князь во взаимоотношениях с дипломатом не допускал такой близости, которая позволяла бы судить об особенностях его личности. Несомненно также, что автор «Гистории о царе Петре Алексеевиче» имел к светлейшему особый счет. В своем жизнеописании Борис Иванович рассказывал, что в 1709 г., когда служил под командованием А.Д. Меншикова, то «был в поведении добром и в мере изрядной от его светлости княжеской»22. Но затем отношение к Куракину «главного человека» (то есть Петра I) по неясным причинам внезапно изменилось, «яко погода в Голландии одним днем многократно пременяется». Из-за этого А.Д. Меншиков, который ранее, по словам Куракина, «так имел за меня старание, хотя б за присного своего», вскоре утратил «склонность» к нему, «видев премену от главного человека». В результате «от печали», как полагал Б.И. Куракин, с ним случился болезненный приступ, едва не стоивший ему жизни; а после Полтавской битвы, согласно мемуарам Бориса Ивановича, он единственный из участников баталии был обойден наградами23.

Соответственно тональность писем Б.И. Куракина к А.Д. Меншикову на протяжении ряда лет заметно меняется. Так, в 1705–1706 г. Куракин неоднократно демонстрирует Меншикову желание и старание быть полезным: «...долженствую всегда до услуг вашего сиятельства застать...», «...давно намерен служить вашей светлости посылкою тамошних вещей...»24. В марте 1707 г. Борис Иванович пишет светлейшему из Рима: «...показанным отправлением любви братцкой, которую имел от вашей светлости... заочно забвен не оставлен, которое мне придает знак письмами, здесь от вас данными...»25. В апреле следующего критического для отношения Б.И. Куракина к А.Д. Мен­шикову года он завершает письмо надеждой: «Весьма надежный застать под протекцию вашего сиятельства, нижайший и покорный слуга»26.

В последующие годы дипломат по-прежнему исправно сообщает светлейшему о внешнеполитических новостях и происходящем при европейских дворах, иногда запрашивает его инструкций («ежели имеете о том указ его величества и полную мочь»)27, однако формула о «братской любви» уже исчезает из этикетной лексики Бориса Ивановича. Письма кн. Куракина за 1712–1713 г. показывают, что теперь он не усматривает таких эмоций в направленных ему посланиях А.Д. Меншикова и сам не имеет оснований проявлять подобные чувства. Напротив, Б.И. Куракин постоянно подчеркивает, что в переписке с адресатом им движут отношения подчиненности и служебная необходимость: «...повелели мне доносить обстоятельнее о всех делех здешних; того для доношу»28, «...моя повинность вашей светлости о всем прямо доносить»29, «...взял смелость доносить вашей светлости, разсудя быть в том моей должности»30. Лишь однажды, в мае 1713 г., после того как А.Д. Меншиков счел, что посол информировал его чрезмерно скупо31, Борис Иванович был вынужден оправдываться, показывая, что вполне сознает особый государственный статус светлейшего, и дипломатично рисуя его своим единственным покровителем, которым тот в действительности не был: «...все, что ни происходило здесь по се число важных дел, никогда не оставил доносить вам в той равной силе, как двору доношу, знав свою повинность, что мы все принадлежим к вашей светлости не токмо в военных делех, но и в политических. Но я, сверх своей повинности, еще паче обязан о всем пространно доносить за многие ваши ко мне милости, понеже имея токмо единого вас патрона и протектора»32. Очевидно, «многие ваши ко мне милости» — не более чем риторический прием, поскольку в мемуарах Б.И. Куракин не сохранил сколько-нибудь ярких воспоминаний хотя бы об одной из таких милостей. Таким образом, резидент не выражает никакого энтузиазма в информировании А.Д. Меншикова, намеренно или нет показывая, что воспринимает обмен письмами с ним как свою подневольную обязанность, связанную с исключительным положением царского фаворита33.

Внимание А.Д. Меншикова к делам дипломатии и в целом его личное влияние на внешнюю политику России — особая тема, выходящая далеко за рамки настоящей статьи. Несомненно, она заслуживает специального изучения, тем более что в биографическом исследовании Н.И. Павленко этот вопрос отражен несколько конспективно, практически вся деятельность Меншикова в данной сфере описана как серия промахов, вызванных недостаточной дальновидностью светлейшего34. Отметим лишь, что переписка Александра Даниловича показывает: не только в 1713 г., когда Петр I предписал ему распоряжаться передачей союзникам земель шведской Померании, но и в предшествующие и последующие годы А.Д. Меншиков постоянно и пристально следит за происходящим в Европе. Он предпочитает получать информацию не из Посольской канцелярии или одноименного приказа, но из первых рук, от русских послов, и настаивает, чтобы резиденты регулярно снабжали его известиями, при этом использует одни и те же шаблонные выражения: «...просим, дабы и впредь нас о таких или каких случитца тамошних поведениях изволили уведомлять» (В.Л. Долгорукому в Копенгаген, февраль 1709 г.)35; «...желаем, дабы ваше сиятельство при сих обстояниях изволили нас о тамошних поведениях почасту уведомлять» (Б.И. Куракину в Гаагу, май 1712 г.)36; «...просим вас о тамошних конюнкторах нас уведомять почаще, дабы мы о тамошних поведениях могли ведать» (А.П. Веселовскому в Вену, апрель 1716 г.)37. Глава Посольской канцелярии Г.И. Головкин сам инструктировал резидента о том, чтобы светлейший князь был в первоочередном порядке уведомлен о предпринимаемых дипломатом действиях38. В некоторых письмах, как, например, в процитированном послании Б.И. Ку­ракину, А.Д. Меншиков дает непосредственные поручения послу: «...предлагаю вашему сиятельству, дабы, по силе своего характера, как возможно изволили... накрепко проведывать, и стараться доставать подлинный документ, и к нам о том наискорее сообщать». Неудивительно, если необходимость регулярно отчитываться перед Меншиковым воспринималось резидентами как дополнительное бремя, а сам светлейший князь как строгая и требовательная надзорная инстанция над делами внешней политики.

Швейцарская исследовательница Г. Шайдеггер справедливо обратила внимание39, что А.Д. Меншиков вслед за Петром I, одним из первых представителей властной элиты, стал часто использовать в своих письмах обращение господин вместо более характерного для обращений русской частно-деловой переписки XVII в. слова государь40: такое лексическое изменение заметно в эпистолярии светлейшего в 1706–1707 г. Показательно, что словоупотребление А.Д. Меншикова, взявшего пример с царя, предвосхищает нормализаторскую практику: в первом русском письмовнике, опубликованной в апреле 1708 г. книге «Приклады, како пишутся комплементы разные на немецком языке...»41, для которой источниками переводчику М.П. Шафирову послужили немецкие письмовники Каспара Штилера и Августа Бозе42, обращение Herr передано как господин, а не государь43, везде, за исключением единичного случая44. Слово господин и в допетровское время нередко использовалось в формулах обращения, однако как средство выражения уважения45, но при Петре I семантика расширяется: для распорядительных и уведомительных деловых писем вышестоящих лиц к нижестоящим становится обыденным обращение господин, за которым следует фамилия, чин или должность адресата, что вместе с отсутствием какого-либо приветствия придает письму особую жесткую интонацию, подчеркивающую иерархическую подчиненность адресата. А.Д. Меншиков вполне перенял такой стиль: «Господин отъютант Ушаков. Писмо ваше... мы получили, на которое ответствуем... по прежнему указу подите к нам немедленно»46.

Вместе с тем одна из интересных индивидуальных особенностей корреспонденции А.Д. Меншикова — щедрая любезность, с которой он по поводу или даже без такового расточал в своих письмах слово благодетель как по отношению к лицам сопоставимого с собою статуса, так и нижестоящим в придворной иерархии, нередко прямо от Александра Даниловича зависимым либо ему обязанным. Если не знать, кто является отправителем писем, нередко можно думать, что это клиент пишет патрону, а не наоборот. Примечательно, что этикет допускал для светлейшего князя одновременное сосуществование нескольких особливых, присных и истинных благодетелей. Такое словоупотребление было характерно для А.Д. Меншикова на протяжении многих лет. Например, так он называл в 1706–1710 г. главу Монастырского приказа И.А. Мусина-Пушкина47, в 1708–1709 г. киевского губернатора Д.М. Голицына48, резидента в Дании В.Л. Долгору­кого49 и стародубского полковника, а затем запорожского гетмана И.И. Скоропадского50, в 1712–1718 г. фельдмаршала Б.П. Шереметева51 и резидента в Нидерландах кн. Б.И. Ку­ракина52, в 1716 г. генерала кавалерии К.Э. Ренне53; в 1718 г. подканцлера П.П. Шафиро­ва54, генерал-аншефа М.М. Голицына55, в 1722 г. кн. Д.К. Кантемира56. Однако вряд ли верно было бы усматривать здесь лукавое стремление обозначить отношения с кем-либо из корреспондентов как особо доверительные в противовес другим.

В эпистолярном этикете деятелей Петровской эпохи определение особливый в качестве характеристики адресата со стороны адресанта не предполагало исключительности в отношениях корреспондентов. Так, например, в 1707–1708 г. у Я.В. Брюса насчитывается не менее четырех особливых патронов: А.Д. Меншиков57, Н.И. Репнин58, Б.П. Шереметев59 и Ф.М. Апраксин60; для Д.К. Кантемира в 1719 г. особливыми патронами и благодетелями были одновременно Меншиков и Апраксин61. Но Я.В. Брюс светлейшего князя отличил как никого иного, назвав в одном из писем «великим патроном» (июль 1706 г.)62.

Письма главы Приказа артиллерии за 1705–1709 г. показывают, как постепенно менялись его этикетные обращения к А.Д. Меншикову, пополняясь новыми элементами, отражающими повышение политического статуса последнего, а соответственно и рост социальной дистанции между корреспондентами. В 1705 г. Я.В. Брюс называет светлейшего «милостивый государь»63. В феврале следующего года (то есть после возведения А.Д. Меншикова в княжеское достоинство Римской империи, но до пожалования российскими княжеским и герцогским титулами)64 государь сменяется на господина, и перед этой формулой появляется другая — «сиятельный княже»65. С различными вариациями прилагательных («высокородный», «сиятельнейший», «светлейший») последняя формула становится регулярным атрибутом формуляра писем В.И. Брюса А.Д. Меншикову, с которой начинаются обращения. В июле 1706 г. они обретают еще более пышную трехчастную форму: после формулы «сиятельный княже» помещается выражение «высокопочтеннейший господин генерал»66. Все чаще Я.В. Брюс завершает письма выражениями, подчеркивающими иерархические отношения между собою и Меншиковым: «...пре­даю себя в склонную вашу милость и остаюсь вашего сиятельства, моего милостивого господина и патрона послушнейшим слугою»67, «...остаюсь непременно вашего высокородия, моего особливого патрона должным слугою»68, «...остаюсь навсегда вашей светлости, моего милостивого патрона униженным слугою»69.

Публикаторы писем из архива Я.В. Брюса на основании тех же источников пришли к выводу, что «добрые отношения Брюса с князем Меншиковым к 1706 г. переросли в приятельские», поскольку корреспонденция военачальников сохранила обмен шутливыми посланиями об отправке генерал-фельдцейхмейстером князю бочек с порохом для стрельбы, сопровождавшей употребление горячительных напитков70. На наш взгляд, факт обмена этими письмами не вполне достаточен для столь уверенной характеристики эволюции отношений. В этой переписке Я.В. Брюс оказывается вынужденным отвечать в тон А.Д. Меншикову, извиняться за недостаточное количество присланного пороха и выражать готовность к выполнению новых просьб и поручений. Все это не дает оснований говорить о «приятельстве», которое подразумевает хотя бы относительное равенство в проявлениях взаимной симпатии и внимания. Однако такие проявления со стороны А.Д. Меншикова по отношению к Я.В. Брюсу нам не известны. Скорее в упомянутой переписке наблюдается иной характер отношений: патрон задает стилистику общения, которой вынужден придерживаться клиент. Вместе с тем исследователи, несомненно, правы в другой своей оценке: «Брюс отчетливо понимал, что А.Д. Меншиков становится одним из самых влиятельных людей в государстве»71. Именно это обстоятельство отражают усложняющиеся формулы обращений генерал-фельдцейхмейстера к светлейшему: этикет демонстрирует осознаваемый адресантом рост социальной дистанции. В последующие годы характер отношений остается прежним: Я.В. Брюс оказывает А.Д. Менши­кову знаки внимания, а светлейший его любезно и покровительственно благодарит. Например: «...за присылку любителного презенту вашему превосходителству, моему благодетелю зело благодарствую, приятно прося, дабы оными и впредь оставлен я не был. Что же изволите упоминать, что помянутое по вашей ко мне любви присланное пиво нам приятно ль будет, и о том истинну объявляю, что оное мне так угодно, что якобы по моему намерению выгреное. В протчем остаюсь в непременной вашего превосходителства неотменной любви» (31 июля 1718 г.)72.

Особого интереса в связи с темой придворного эпистолярного этикета эпохи Петра I заслуживает вопрос об отношениях А.Д. Меншикова с П.И. Ягужинским. Историография традиционно определяет их как неприязненные. Так, в июне 1710 г. датский посланник Юст Юль записал: «Милость к нему (Ягужинскому. Д.П.) так велика, что сам князь Меншиков от души ненавидит его за это; но положение (Ягужинского) (в смысле) милости к нему царя настолько утвердилось, что, по-видимому, последнему, быть может, удастся лишить Меншикова царской любви и милости, тем более что у князя и без того немало врагов»73. В свою очередь, французский посланник Ж. де Кампредон в мае 1725 г. докладывал в Версаль о том, как П.И. Ягужинский, «напившись пьяным», наговорил «кучу дерзостей» А.Д. Меншикову, а затем вслух высказал свои обиды у гроба императора, и эта демонстрация едва не стоила генерал-проку­рору головы74. Рассказы европейских дипломатов при русском дворе поддерживаются заключениями историков. Так, Д.А. Корсаков, характеризуя отношения светлейшего князя и генерал-прокурора в целом, уверенно утверждал, что «Ягушинский не любил Меншикова... не из политических принципов, но из личного тщеславия», потому что последний «стоял ему на пути заискиваний милостей у Петра Великого», а «властолюбивый и честолюбивый нрав Ягушинского не допускал соперников»75. А.С. Алексеев был еще более категоричен, считая, что светлейший князь «ненавидел» генерал-прокурора потому, что «Ягужинский один умел и перед Меньшиковым отстаивать свои мнения и не боялся говорить ему правду», и констатировал: «Ягужинский — личный враг Меньшикова и всюду становится ему поперек дороги»76. В свою очередь, опираясь на сведения иностранных дипломатов при русском дворе, П.А. Бушкович пришел к выводу, что между ноябрем 1714 и сентябрем 1715 г., когда А.Д. Меншиков впал в немилость царя и «его место всесильного фаворита оказалось занято, и к тому же знатнейшим аристократическим родом» Долгоруких, П.И. Ягужинский вступил с ними в союз77, а в октябре 1722 – январе 1723 г., когда решалось дело П.П. Шафирова, П.И. Ягужинский «сторонился» А.Д. Меншикова78. Хорошо известно также, что, когда в 1726 г. в руках светлейшего князя, по словам И.В. Курукина, оказалась «сосредоточена высшая военная и гражданская власть в стране», генерал-прокурор «был фактически отстранен от дел и отправлен послом в Польшу»79. Таким образом, взаимоотношения А.Д. Меншикова и П.И. Ягужинского предстают в оценках современников и историков как последовательное противостояние. По-видимому, единственной работой, где отношения двух государственных деятелей прослеживаются в динамике, остается монография Н.И. Павленко, но и там этим отношениям уделено менее страницы. Исследователь оценивал приведенные выше слова Юста Юля как свидетельство его «проницательности» и указывал, что «светлейший даже заискивал перед Ягужинским»80.

Однако переписка А.Д. Меншикова и П.И. Ягужинского за 1716–1722 г. позволяет сделать вывод о более сложном, далеко не всегда неприязненном характере взаимоотношений корреспондентов и объемнее представить их личностные особенности.

В октябре 1716 – марте 1717 г. Павел Иванович, сопровождавший Петра I и Екатерину в длительной поездке по Западной Европе, неоднократно сообщал светлейшему князю о внешнеполитических новостях и информировал Александра Даниловича о здоровье царских особ. При этом П.И. Ягужинский всячески соблюдал такт, аккуратно подчеркивая дистанцию между собой и А.Д. Меншиковым. Так, письма начинаются словами «вашей светлости всепокорно доношу», а иногда автор обстоятельно извиняется: «ваша высококняжая светлость великую имеет причину на меня за редкое мое писание гневаться, и воистину отчасти есть моя вина, в которой милостиваго прошу прощения, однако же и много мешает мне случай, ибо, первое, — в ездах, потом, — непрестанное неотлучение от царского величества»81. «Вашу высококняжью светлость при сем случае дерзаю всепокорно с наставшим новым летом поздравить, от истиннаго своего с[е]рдца желая: да сподобит всевышний Бог вашу светлость и всю вашу светлейшую фамилию в здравии и всяком благополучии дожить и да минуютца с сим минувшим летом всякие печали и противности», — писал Павел Иванович Меншикову из Амстердама 2 января 1717 г., заключая послание словами: «рекомендую себя при ныне наставшем новом лете в обновляющую вашей светлости высокую милость, и есмь даже до смерти вашей светлости... всепокорный слуга»82.

Расположение демонстрируют и письма светлейшего князя П.И. Ягужинскому. Так, письмо А.Д. Меншикова от 20 апреля 1717 г. начинается с редкого для его эпистолярной практики обращения — «мой г[о]сп[о]д[и]н и друг»; в нем князь сообщает Павлу Ивановичу, что «домашние ваши в добром обретаютця здравии», и просит: «...да не оставлен буду вашей приятнейшей коресподенцыи, что у меня со особливым почтением всегда приемлетца»83. Спустя три дня Александр Данилович вновь сообщил Ягужинскому: «...в вашем дому за помощию Божию во всем бл[а]гополучно»84.

По-видимому, особый характер отношений связывал Меншикова и его семью не только с Ягужинским, но и с женой Павла Ивановича, Анной Федоровной (урожденной Хитрово). Это показывает ее обращенное к светлейшему недатированное письмо, написанное, вероятно, между мартом 1717 и январем 1718 г. «Милостивой мой государь батюшко светлейшей князь Александр Данилович, здравствуй с милостивою моею государынею светлейшею княгинею Дарьею Михайловною и Варварою Михайловною и з детками своими дорогими на множество лет»85, — начинала письмо А.Ф. Ягужинская. Она жаловалась светлейшему, что назначенный мужем некий неназванный «холоп» ее «в такой нужде содержит», что «ушь терпеть несносно такого ругательства, что я не имею при себе ни денег, ни одежды, кроме что пищи, также ни людей». «Я не надеюся, что господин Егузинской про то ведает, что холоп так делает, в такой нужде содержит, а ежел[ь] ведает, я не знаю, как он надо мною делает, надобно бы ему Бога устрашится, чего не токмо в христианех не делается, но и в бусурманех не вбывает», — продолжала Анна Федоровна. Напоминая о прежних отношениях («изволишь ведать сам, что сколко я приводила с вашею светлостию в согласии»), она умоляла А.Д. Меншикова ходатайствовать перед императрицей («выведите меня ис такой бедности, ушь такой бедности на свете нет») и просила, чтобы Павел Иванович не узнал о ее просьбе («господину Егузинскому не изволь говорить... он не такой человек, не послушает никого болше»)86. Прошение А.Ф. Ягужинской завершает горестная фраза: «А о детех, государь, не слышу, живы ли они или нет». Из письма явствует, что развод с супругой, инициированный Павлом Ивановичем в 1722 году, назревал, по крайней мере, четырьмя годами ранее. Согласно дневнику Ф. В. Берхгольца, 15 мая 1722 г. по именному повелению императора А.Ф. Ягужинская за ссору с мужем была заточена в монастырь87. В сентябре того же года генерал-прокурор обратился в Святейший Синод, прося, как выразился Павел Иванович, «развязать» его с супругой88. В ходе разбирательства бракоразводного дела, результатом которого стало определение Синода: «...да пребывает она, яко святыми правилами заключено, безбрачна», П.И. Ягужинский представил перехваченную им переписку, уличавшую Анну Федоровну в супружеской измене, причем одно из этих писем датировано мартом 1716 г. Эта дата позволяет предположить, что задолго до обращения П.И. Ягужинского в Синод и, по крайней мере, за год до того, как Анна Федоровна обращалась к А.Д. Меншикову, ее муж мог быть осведомлен о ее тайной личной жизни. Автором нежных писем к А.Ф. Ягу­жинской был барон Герард Иоганн Левенвольде89, человек, с которого «начинается непрерывная цепь влиятельных при дворе лифляндцев»90. В истории отношений П.И. Ягужинского и А.Д. Меншикова фамилия Левенвольде еще встретится нам спустя несколько лет после обращения Анны Федоровны к светлейшему. Вместе с тем остается неизвестным, как Александр Данилович отреагировал на ее просительное письмо.

1 января 1718 г. А.Д. Меншиков поздравлял находившегося в Москве П.И. Ягу­жинского с наступлением нового года, завершив письмо из Петербурга сетованием: «...зело сожалею, что ваша милость изволите мя оставлять любителными своими писаниями, чего никогда не надеялся, а особливо, что отсюды, не простив с нами, отъехать изволили, о чем я паче чаяния гневаюсь, что не произнесены ль какие плевелы; того для прошу, дабы не изволили вы, ежели оные произведены, верить, но содержать меня в своей несомненной любви и приязни, в которую с моею охотою себя предаю»91. Именно это письмо позволило Н.И. Павленко сделать вывод о том, что генерал-фельдмаршал искал расположения генерал-майора.

Но стремление к расположению, как и степень откровенности, явно были взаимными, и неизвестные нам «плевелы», которых опасался Александр Данилович, не оказали особого влияния на отношения. Еще не получив письма Меншикова, П.И. Ягужин­ский написал ему 4 января 1718 г.: «Всепокорно прошу прощения, что до сего времяни вашей светлости покорным моим писмом не уважил, однако же сия моя вина не от самого меня, но препятствия были: в начале дни праздничные, что был принужден ездить на славления, потом при обирании папы принуждены мы были двое сутки взаперти молитца Бахусу о папе»92. Из письма понятно, что в числе других лиц из окружения царя Павел Иванович был обязан участвовать в празднествах в связи с поставлением в сан «князь-папы» Всешутейшего собора П.И. Бутурлина вместо скончавшегося в декабре предшествовавшего года Н.М. Зотова. Согласно свидетельству П.И. Бутурлина, церемония избрания и поставления проходила 28–29 декабря 1717 г.93. Примечательно, что все эти мероприятия проходили в преддверии возвращения в Россию царевича Алексея.

Как полагает исследователь истории Всешутейшего собора, «между возвращением блудного царевича и травестийным рукоположением существовала прямая связь», а указанная «церемония имела вполне конкретное политическое значение»: члены собора «одновременно выставляли царевича исчадьями ада и подчеркивали собственную преданность подлинному постановщику святочных игр»94. Помимо П.И. Ягужинского, о характере торжеств сообщал А.Д. Меншикову и П.П. Шафиров в письме от 5 января 1718 г.: «...в непрестанных трудах славленых обретаемся, которое и по сие число еще продолжается, и ничто нам трудно не стало, как избрание всешутейшего папы, о котором мы в двои сутки непрестанно молитвы Бахусу приносили, чтоб великия от того источники протекли, и от того труда, трое нас было, и занемогли, а именно Иван Алексеевич (Мусин-Пушкин), Павел Иванович (Ягужинский) и я; однако же меня Бог скоро освободил, а Иван Алексеевич чуть не скончался — припал паралич, а Павлу Ивановичу огневая было припала, но ныне есть обоим облегчение»95. А.Д. Меншиков признательно, но лаконично откликнулся 15 января 1718 г.: «...за обстоятелное о тамошних обращениях уведомление вашему превосходителству, яко моему благодетелю, зело благодарствую, приятно прося дабы и впред[ь] оными оставлять мя не изволили»96.

Письмо П.И. Ягужинского, чье имя, кстати, отсутствует среди имен известных членов Всешутейшего собора (как и имена А.Д. Меншикова и П.П. Шафирова, но не И.А. Мусина-Пушкина)97, и его указание на то, что «моления Бахусу» происходили «взаперти», датированное 4 января 1718 г., уточняет подробности происходившего. От этих «молений» Павел Иванович, по его собственным словам, в «токую было въпал горячку, и ежели бы в третей день крови не пустили, не без опасности бы было и животу»98. Но затем, как писал П.И. Ягужинский А.Д. Меншикову, «отменилась та горячка в лихаратку, которою помощию Божиею ныне такоже свободен», и «ныне по прошедшим праздником дерзаю вашей светлости поздравить, а особливо желаю, дабы в сем начатом новом году новая благодать и сщастие как вашей светлости, так и всему вашему светлейшему дому получить и дабы прошедшим годом все противности и печали прошли, нынешним же новым всякая новая благодать приростала»99. Далее в письме Павел Иванович благодарил А.Д. Меншикова: «За милостивое призрение вашей светлости ко мне, что преславной такой дом мне к житию моему пожаловали, всепокорно благодарствую; и воистину так прибран, как бы вновь зделан, и по вашей ко мне высокой милости люди ваши меня здесь приемлют якобы сына вашего и всякое довольство представляют, которым я зело доволен»100.

А.Д. Меншиков 9 января 1718 г. навестил в петербургском доме жену Ягужинского Анну Федоровну101, а 10 января им было получено процитированное выше письмо ее супруга. Следующее известное нам послание Александра Даниловича, направленное генерал-майору 16 января, не содержало не только какого-либо отклика на благодарность «за милостивое призрение» П.И. Ягужинского в Москве, но и пожелания выздоровления. Ответ А.Д. Меншикова был любезен, но в нем в первую очередь сообщалось о порученных попечению князя детях Петра I (для писем светлейшего того времени это шаблонные фразы, которые фигурировали и в сообщениях И.А. Мусину-Пушкину, Г.И. Головкину, А.В. Макарову, П.П. Шафирову)102, а затем о домашнем хозяйстве П.И. Ягужинского в Петербурге: «Хотя инаго известия вашей милости сообщить ничего не имею, однако не мог оставить, чтобы не известить, что здесь, за помощию Божиею, во всем обстоит благополучно, а особливо их высочества как государь царевич, так и царевны государыни во всяком добром здравом пребывают состоянии. Також и в доме вашем, слава Богу, все здраво суть. Прочее прошу вашу милость не оставить мя в своих писаниях, коих охотный желатель»103.

К 20 января 1718 г. А.Д. Меншиков уже знал, что болезнь П.И. Ягужинского затянулась. Согласно «Повседневным запискам», в этот день и сам светлейший князь «отчасти недомогал»104, а характер недомогания объясняет его сардоническая записка, отправленная тогда же Павлу Ивановичу: «Как я уведомился, что вы болезновали и харкали рудою105, и думаю, не от вас ли и ко мне пришла»106. Кажется, это краткое сообщение едва ли не лучше пространного письма объясняет не только отсутствие сочувственного отклика Александра Даниловича на извещение П.И. Ягужинского о его заболевании, но и вообще отношение Меншикова как к собственному, так и к чужому здоровью. Для него физическая немощь явно была не тем предметом, по отношению к которому мужчине и генералу подобает жаловаться или проявлять жалость, даже в форме этикетной любезности; единственный вид достойного поведения, когда одолевает приступ болезни, — шутка фаталиста. Вместе с тем сам факт отправки такой записки П.И. Ягужинскому показывает, что А.Д. Меншиков не опасался задеть его, был откровенен и рассчитывал, что будет понят адресатом. Павел Иванович, однако, описывал свое состояние в иных выражениях. «Вашей светлости всенижайши благодарствую, что милостивыми своими письмами меня жаловать изволили. А что я вашей светлости не писал, и тому воистинно тяжкая и претяжная моя болезнь препона, и ныне от третьево впадения в гарячьку едва животом спасся. И не знаю, откуды такое мое бесчастье, что, как нивоздержено содержюсь, аднакож избавитца по се время не могу, и всякой рас как схватит, всегда смертным страхом избавляюсь. Того ради покорно прошю вашей светлости, дабы мне замедления мое в писмах за такой причиною милостиво оставлено было», — писал П.И. Ягужинский А.Д. Меншикову 30 января 1718 г.107. Показательно, что генерал-майор не стеснялся показать свою слабость и даже (отметим уже вторично) выразить страх смерти в письме человеку, с которым, по оценке историков, находился в отношениях политического соперничества.

В финальной части письма Павел Иванович информировал А.Д. Меншикова о «здешних новинах», из которых первой значилось: «...ожидаем прибытия царевича Алексея Петровича ко второму числу февраля»108. Это письмо П.И. Ягужинского, в отличие от предшествующих, написано другим лицом; Павел Иванович поставил лишь традиционную этикетную концовку и расписался: («в[а]шей светлости м[и]л[о]стиваго моего г[о]с[у]д[а]ря всепокорнейший слуга П Ягушинской»)109, — приписка, в отличие от обычно уверенной беглой скорописи генерал-майора с выраженным наклоном вправо, сделана прямолинейным дрожащим почерком явно нездорового человека, но рука узнаваема. Это письмо П.И. Ягужинского, согласно помете, было получено «чрез Думашева» (служителя А.Д. Меншикова, Якова Думашева) только 9 февраля110.

Не успело дойти до Петербурга известие о третьем приступе «горячьки» Павла Ивановича, как не любимая им жена забеспокоилась и стала собираться к мужу в Москву. Александр Данилович присматривал за отъездом А.Ф. Ягужинской. Наконец 2 фе­враля, почти месяц спустя после начала болезни Павла Ивановича, светлейший первый и единственный раз выразил ему сочувствие: «С великою неохотою, паче же с моим соболезнованием принужден я, слышав о учинившемуся вам по воле Божией болезни. И дабы всемилостивый Бог от оной вскоре вас свободить изволил, любително желею, о здешнем состоянии возвещать оставляю, ибо обо всем может вам ясно донесть любезнеишая супруга вашей милости, которая отсюда благополучно отъезжает; может обявить пространно, которую сподоби вас Боже при всяком благополучии и целости здравия вашего видеть»111. На следующий день Меншиков отправил с курьером новое послание Ягужинскому, сообщая, что Анна Федоровна «с помошью Божиею отсюда путь свой возимела», поздравлял Павла Ивановича с днем тезоименитства царевны Анны Петровны, информировал стандартным образом о «добром и здравом состоянии» царских детей и завершал письмо просьбой: «не оставить мя в любителных своих писаниях, чрез которые о тамошних обращениях уведомлением сообщить, в чем я на вашу милость благонадежен есмь»112. В этом письме опять отсутствует какое-либо пожелание выздоровления П.И. Ягужинскому, что, на наш взгляд, свидетельствует не о равнодушии Меншикова, а о характерном для него сдержанном отношении к болезням, отмеченном выше.

Вскоре здоровье П.И. Ягужинского, очевидно, стало улучшаться. Во всяком случае, через несколько дней он смог присутствовать на организованной Петром I в Кремле процедуре отречения от престолонаследия царевича Алексея113, описывая ее в письме к А.Д. Меншикову как «великое и неслыханное дело»114. Светлейший ответил 13 февраля; к этому дню он не только был осведомлен о событиях от самого царя, но и успел по его приказу арестовать, допросить и под караулом отправить в Москву приближенных Алексея Петровича115. А.Д. Меншиков лаконично поблагодарил П.И. Ягужинского «за обстоятелное о тамошних обращениях уведомление», в привычных выражениях сообщив о здоровье царских детей и добавив, что «и в доме в[а]шем, слава Богу, все здорово»116. В следующем письме от 3 марта Александр Данилович опять извещал Ягужинского: «...в доме вашем дети ваши, слава Богу, в добром здоровье, у которых вчарашняго дня жена моя и Варвара была»117.

Таким образом, из переписки А.Д. Меншикова и П.И. Ягужинского за январь–март 1718 г. отчетливо видны как личностная составляющая отношений обоих корреспондентов, так и особенности их характеров. Заболев, П.И. Ягужинский не стыдился выразить в письмах А.Д. Меншикову свои переживания и страхи. Александр Данилович же был более сдержан, предпочитая не изъяснять сочувствие словесно, но зато выражал участливость практически: он не забывал проявлять внимание к оставшейся в Петербурге семье Павла Ивановича и регулярно информировал его о ситуации дома.

В 1719 г., когда служебные обязанности П.И. Ягужинского потребовали отъезда из Петербурга, Павел Иванович еще оставался корреспондентом светлейшего, аккуратно извещавшим его о подробностях переговоров на Аландском конгрессе118. Отправляясь на новый дипломатический пост в Священной Римской империи, П.И. Ягужинский написал А.Д. Меншикову 16 марта 1720 г., своеобразно извиняясь за молчание: «...ваша светлость, безсумненно изволите за противно принять, что до сего времяни вашей светлости всепокорным своим письмом не служил»119, — тем самым проговариваясь, что априори подозревает адресата в неприязни. Это не помешало будущему посланнику далее в том же письме пожаловаться на свое здоровье в привычном стиле: «...случилось мне нещастие... сплючи простудился, и такой флус в голову мне припал, что до сего дни с постели головы поднять не мог»120, — и добавлял: «...ежели что вашей светлости что могу в Вене служить, прошу покорно повелеть»121. Тем не менее в период пребывания П.И. Ягужин­ского за границей его регулярная переписка с А.Д. Меншиковым, который в свою очередь с марта по сентябрь 1720 г. был в отъезде из столицы122, по-видимому, прерывается.

После возвращения в Россию и назначения в январе 1722 г. генерал-прокурором Павел Иванович во «всепокорном» письме, датированным 8 июля того же года, информировал А.Д. Меншикова о ходе рассмотрения чрезвычайно важного для князя де­ла — о межевании земель Почепской сотни Стародубского полка и статусе населяющих эти земли казаков123. В частности, П.И. Ягужинский извещал о неблагоприятных для светлейшего новостях: назначении Сенатом «для свидетельства межи подполковника Семена Давыдова»124 и решении сенаторов, заключавшемся в том, чтобы «казаков... всех свободить, оснуяся собственноручной подписи императорского величества»125. По словам генерал-прокурора, этому «прекословить было невозможно», однако «по приказу вашей светлости», как писал П.И. Ягужинский, он пересылал А.Д. Меншикову материалы допроса полкового сотника и одновременно жаловался на служебные тяготы: «...воистину рад бы хотя до десяти тысяч дать откупу, чтоб из сей бездны быть свободну»126. Эту фразу, учитывая привычку генерал-прокурора к прочувствованным жалобам, по-видимому, следует понимать как действительное признание, но не как намек на минимальную денежную оценку Павлом Ивановичем своих услуг по продвижению интересов светлейшего князя в Сенате.

В письме из Москвы от 20 июля того же года генерал-прокурор сообщал А.Д. Мен­шикову, что «в доме вашей светлости... все, слава Богу, благополучно и в добром... здоровье находятца его светлость молоды[е] князь и светлеишие княжны, и дом вашей светлости строитца у Боровицкого мосту нелениво»127; и вновь жаловался на тяготы обязанностей по надзору за делами Сената: «Григореи Григореи[вич] (обер-прокурор Сената Г.Г. Скорняков-Писарев. Д.П.) пред тремя днями сюды прибыл, чему я зело рад, ибо мое неискусное дело между многими несогласии так мне трудны, что и стыдно и опасно, а ныне с помощию Божию, надеюсь, с общего совету лехче и проворнее дело поидет»128.

Признания Павла Ивановича находятся в полном соответствии с оценками В.И. Веретенникова, который, исследовав деятельность генерал-прокуратуры, пришел к заключению, что «Ягушинский был мягче, тактичнее своего помощника и едва ли бы решился когда-либо на грубое прямое вмешательство и давление на сенатские прения... наоборот, мы видели... его преклонение перед авторитетом этого учреждения»129. Вместе с тем П.И. Ягужинский заверял А.Д. Меншикова, что движение дела о почепском межевании, как и прежде, находится на особом прокурорском контроле: «...сколь скоро о том, что покажется, не примину вашей светлости донесть»130. Таким образом, генерал-прокурор был вынужден лавировать между должностными обязанностями и интересами светлейшего князя. Убеждая А.Д. Меншикова в своей лояльности, П.И. Ягужинский, од­нако неоднократно и ясно давал понять корреспонденту, что не в силах генерал-про­курора оказать значимое влияние на решения Сената, так чтобы они были выгодны светлейшему. Нельзя, однако, исключать, что демонстрация перед А.Д. Меншиковым своей политической и статусной слабости была для П.И. Ягужинского приемом, позволяющим ему фактически самоустраниться от оказания содействия Александру Даниловичу, переадресовав эту функцию обер-прокурору. До открытого конфликта генерал-прокурора с преданным А.Д. Меншикову Г.Г. Скорняковым-Писаревым оставалось менее полугода131.

В декабре 1722 г. П.И. Ягужинский «покорно» просил «о милостивом напомятовании» Александру Даниловичу в отношении «господина барона Левольда, чтоб по вашей высокой милости заслуженное жалованье ево, которое во все время не получал, выдано было»132. «Ваша светлость, как всегда милостивой ево патрон, надеюсь, сами не изволите ево оставить в такой нужде», — продолжал генерал-прокурор133. Неясно, о ком именно из клана Левенвольде хлопотал перед фельдмаршалом П.И. Ягужинский. Бывший поклонник его заточенной в монастырь жены Герард Иоганн Левенвольде скончался за полтора года до «напомятования» Павла Ивановича; таким образом, речь в послании Меншикову идет о ком-то из трех сыновей барона134. В любом случае примечательно, что генерал-прокурор ходатайствовал за одного из тех лиц, с чьим родителем, как сам П.И. Ягужинский свидетельствовал в Синоде, ему изменяла Анна Федоровна.

Последнее известное нам письмо П.И. Ягужинского А.Д. Меншикову датировано 9 марта 1727 г. — временем, когда подходила к концу дипломатическая миссия генерал-прокурора на сейме в Гродно. В этом письме, в частности, Павел Иванович сообщал, что сильно поиздержался («все мое иждивение на исходе») и просил светлейшего о выделении ему средств, завершая письмо заверением: «...кроме вашей вы[соко]княжеской светлости иного патрона не имею»135. Это единственный известный нам случай, когда П.И. Ягужинский называет Александра Даниловича своим «патроном».

Итак, переписка Ягужинского и Меншикова 1716–1722 г. показывает, на наш взгляд, что в этот период взаимоотношения двух деятелей Петровской эпохи не удается однозначно характеризовать как политическое соперничество, а тем более как вражду. Характер их контактов скорее следует понимать как укрепленное семейными отношениями политическое партнерство, в котором, как свидетельствуют этикетные формулы писем П.И. Ягужинского, он признавал свою зависимую от А.Д. Меншикова роль, а так­же сознательно и неоднократно подчеркивал собственную слабость как в прямом физическом смысле, так и в отношении политического влияния. Однако, подписываясь обычным для светского эпистолярного этикета того времени образом («всепокорным» либо «нижайшим» слугой), Павел Иванович в тот период в известных нам письмах никогда
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   15

Похожие:

Солодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова iconНаучный консультант Художник Корректоры М. Дизайн Верстка > В. Усманов М. Чураков А. Зайцев В. Попов В. Лоскутов В. Королева Рошаль, Е. Шнитникова Н. Мигаловская А. Рапопорт ббк 88. 352. 1
Главный редактор Зав гуманитарной редакцией Зав психологической редакцией Ведущий редактор Научный консультант Художник
Солодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова iconХудожник обложки Корректоры Верстка Е. Строганова Л. Винокуров Е. Цветкова А. Борин С. Маликова Т. Брылёва, М. Одинокова А. Борин ббк 88. 43
Главный редактор Заведующий редакцией Руководитель проекта Ведущий редактор Художник обложки Корректоры Верстка
Солодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова iconПрактикум по конфликтологии 2-е издание, дополненное и переработанное
Главный редактор Заведующий редакцией Руководитель проекта Литературный редактор Художественный редактор Корректор Верстка
Солодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова iconВ. П. Орлов (главный редактор)
В. П. Орлов (главный редактор), Д. А. Варламов (заместитель главного редактора), Г. М. Гейшерик (научный редактор)
Солодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова iconНаучный редактор Н. Шалаев Литературный редактор А. Петроградская Технический редактор С. Прока Иллюстрации А. Бахарев Художник Н. Биржаков Верстка Л. Пискунова ббк 32. 973. 2-018
П75 Приемы объектно-ориентированного проектирования. Паттерны проектирования. – Спб: Питер, 2001. – 368 с: ил. (Серия «Библиотека...
Солодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова iconГлавный редактор Зав психологической редакцией Зам зав психологической редакцией Ведущий редактор Редактор Художник обложки Корректор Верстка ббк 88. 35я7
Учебное пособие предназначено для психологов, психофизиологов, педагогов, а также для студентов и аспирантов психологических и педагогических...
Солодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова iconАнглийский для наших
Издатель С. Леднев Главный редактор А. Голунов Художник С. Борин Корректор Н. Либерман Вёрстка М. Мышкина
Солодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова iconВ попов Ведущий редактор а борин Научный редактор э эидеиилпер Редамор в попов Художник обложки в шимкевич Корректор 1 Бршева Верстка н марчеикова ббк53 57
Теориям практика семейной психотерапии —СПб Питер, 2001 —352 с ил—(Серия «Золотой фонд психотерапии»)
Солодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова iconАгентство по техническому регулированию и метрологии
М. В. Глушкова (зам гл редактора), И. Б. Ефанова, В. Н. Клюшников, А. Д. Козлов (научный редактор), Т. В. Лазарева (главный редактор),...
Солодов С. В. Филиппов Главный редактор-администратор В. Д. Соловьев Главный научный редактор П. А. Кротов Технический редактор И. Е. Прозоров Художник А. А. Брынза Макет, верстка Г. В. Губенкова iconС. М. Гинц. Художник Н. Н. Моос. Художественный редактор М. В. Тарасова. Технический редактор Г. А. Калашникова. Корректор Л. К. Пономарева. Подписано к печати 22/VI

Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница