Н. Демурова голос и скрипка




Скачать 493.93 Kb.
НазваниеН. Демурова голос и скрипка
страница2/3
Дата18.03.2013
Размер493.93 Kb.
ТипДокументы
1   2   3

Имена и названия



Имен в «Алисе» много, гораздо больше, вероятно, чем в любой другой книге того же размера, — ведь в каждой главе Алиса знакомится с новыми и новыми героями. Почти каждый из этих персонажей — шифр. Имена у Кэрролла не случайные, произвольно выбранные сочетания, а знаки, за которыми угадываются либо живые люди, либо целые пласты национальной истории и национального сознания.

Намеки личные сейчас уже во многом не воспринимаются простым читателем — и все же мне казалось важным воспроизвести и их.

Вот в первых главах в море слез плавает странная компания — «a Duck and a Dodo, a Lory and an Eaglet and several other curious creatures» (p. 44). Конечно, сейчас уже и многие англичане не вспомнят, кто это. А ведь the Duck — это the Reverend Duckworth, коллега и друг Кэрролла; the Lory (an Australian parrot) — это старшая из сестер Лидделл, Lorina Liddell; Edith, младшая сестра, — это the Eaglet, a the Dodo — сам Льюис Кэрролл. Заикаясь, он представлялся: «Do-Do-Dodgson». Все эти странные существа — шифры участников знаменитого пикника 4 июля 1862 года, когда преподобный Доджсон отправился вместе с дочерьми ректора Лидделла — Лориной, Алисой и Эдит — и со своим другом Робинсоном Даквортом на прогулку по реке. Во время этой прогулки девочки Лидделл потребовали, чтобы доктор Доджсон рассказал им сказку, как всегда, собственного сочинения. И доктор Доджсон рассказал им о чудесных приключениях Алисы под землей (героиня была названа в честь его любимицы, средней из сестер Лидделл). Впоследствии этот рассказ лег в основу «Алисы в стране чудес», здесь есть намеки и на этот пикник, и на другие события, связанные с девочками Лидделл. Сам Льюис Кэрролл о них хорошо помнил — на экземпляре «Алисы», подаренном Дакворту, он написал: «The Duck from the Dodo».

Приступая к переводу, я договорилась с издательством о развернутом предисловии к русской «Алисе». Мне хотелось познакомить читателей со своеобразной личностью Кэрролла, с событиями, которые привели к рождению книги, и с особенностями ее стиля. Конечно, зашифрованные имена можно было раскрыть в предисловии, но так хотелось сохранить в русском тексте намеки на реальные имена и события, которые есть в английском!

Наибольшую трудность в этом отношении представляла аллюзия the Duck — Duckworth. Переводить буквально здесь было невозможно, не только потому, что английское Duck давало в переводе Утку, женский род, заранее отрицающий всякую связь с Робинсоном Даквортом, но и потому, что ни утка, ни селезень, ни лебедь, ни гусь, никакая другая водоплавающая птица не давала необходимой «связи», «звена» к Дакворту. Отчаявшись, я решила «создать» необходимую связь, построив ее не на фамилии, а на имени коллеги доктора Доджсона.

«Робин Гусь» — так назвала я своего героя. В этом имени совмещались, по-видимому, все необходимые признаки. Робин Гусь, конечно, мужчина, к тому же «водоплавающий». Имя его звучит достаточно решительно, что очень важно, ибо и в оригинале это существо решительное. И наконец, от этого имени протягивалась ниточка связи к реальному лицу — Робинсону (то есть Робину) Дакворту. В предисловии к книге я раскрывала эту связь16.

Дав Робину Гусю двойное имя (одно родовое, другое собственное), я решила пойти по этому пути и дальше. Так Eaglet получил имя Орленок Эд (Эд — намек на младшую

сестру Эдит), a Lory — Попугайчик Лори (намек на старшую сестру Лорину). Dodo, как явствует из русских словарей, может быть и «дронтом» и «додо». Я сделала его Птицей Додо — и для того, чтобы пояснить редкое слово «додо», и для того, чтобы связать его с заиканием доктора До-до-доджсона.

Так одночленные имена Кэрролла, совмещавшие в себе родовое и личное (вернее, намек на личное), стали в русском переводе двучленами. Первый компонент передавал родовой признак, а второй — частный.

Имен, связанных с реальными личностями, в книгах Кэрролла не так уж много. Гораздо больше имен, связанных с английским фольклором, то есть уходящих в самые глубины национального сознания и зачастую совершенно чуждых и непонятных нам. Вот в главе «Безумное чаепитие» ведут разговор три существа — the Hatter, the March Hare и The Dormouse. Первые два — дипломированные безумцы. Это о них говорится в пословицах: «as mad as a Hatter» и «as mad as a March Hare». Пословица о мартовском зайце очень старая, ее находят в сборнике, помеченном 1327 годом. Пословица о шляпнике более современная, она зафиксирована лишь в середине XIX века. Происхождение этой пословицы не совсем ясно, ученые спорят о нем и по сей день. Возможно, что она отражает вполне реальное положение вещей. Дело в том, что в XIX веке при обработке фетра употреблялись некоторые составы, в которые входила ртуть (сейчас употребление этих составов запрещено почти во всех странах). Ртутное отравление было профессиональной болезнью шляпных дел мастеров — нередко оно вело к помешательству. Как бы то ни было, в сознании англичан безумство было таким же свойством шляпников, как в нашем — хитрость Лисички-сестрички или голодная жадность Волка («Я волк, зубами щёлк!»). Здесь я столкнулась с трудностью, практически непреодолимой. Дело в том, что безумцы — монополия английского фольклора. В русском фольклоре таких героев, насколько мне известно, попросту нет. Как ни рылась я в сборниках пословиц, старых и новых, сколько ни читала, ни искала, мне не удалось их обнаружить. Мои надежды на то, что удастся найти аналогичного героя и ввести его в текст, — конечно, только намеком или в «англизированном» варианте, — не оправдались. В то же время я очень хорошо пони-

мала, что простой перевод имен — the Hatter, the March Hare — ничего не даст. У русского читателя Шляпник (или Шляпочник, как иногда переводят это имя) не вызовет ровно никаких ассоциаций, а Мартовский Заяц может, в лучшем случае, вызвать ассоциации ложные. Мне пришлось иметь здесь дело с самым тяжелым, пожалуй, для переводчика явлением — отсутствием в языке необходимого ассоциативного поля. Чтобы как-то обойти эту непреодолимую трудность, я вынуждена была скрепя сердце пойти на компромисс. Что ж, если нет «безумцев», возьмем «дураков». Пожалуй, ближе ничего не найдешь. К тому же глупость фольклорных дураков зачастую оборачивается мудростью — в этом они сродни английским безумцам. А чтобы не окончательно русифицировать текст, я решила внести в него краткое, в две строки, пояснение.

Вот как в результате выглядит по-русски та сцена, в которой Чеширский Кот представляет Алисе этих прославленных безумцев:


— А что здесь за люди живут? — спросила Алиса.

— Вон там, — сказал Кот и махнул правой лапой, — живет Шляпных Дел Мастер. А там, — и он махнул левой лапой, — живет Мартовский Заяц. Все равно, к кому ты пойдешь. Оба не в своем уме.

— Почему? — спросила Алиса.

— Мастер столько возился с болванками для шляп, что совсем оболванился. Теперь все зовут его просто Болванщик. Ну, а Мартовский Заяц вконец окосел от весеннего мартовского солнца...

— На что мне сумасшедшие? — сказала Алиса.

— Ничего не поделаешь, — возразил Кот. — Все мы здесь не в своем уме — и ты и я! (с. 74—75).


Здесь, безусловно, есть «потеря» — объяснение всегда гораздо бледнее того, что усвоено с детства, передавалось из поколения в поколение, является частью национального творчества и сознания. Но зато русскому читателю удается хоть как-то приблизиться к традиционным английским героям. Их глупость-безумие не просто декларируется, но приобретает какое-то обоснование. Английскому читателю тут гораздо легче — он с детства знает, что the Hatter — безумец, a the March Hare — достойный его партнер. Ему не нужно никаких объяснений, никаких логических обоснований. С русским читателем — труднее. Для него безумие Шляпника и Мартовского Зайца — нечто новое, и он, конечно, первым делом спросит: «Почему?»

В XI главе первой книги мы снова встречаемся с Болванщиком — он вызван в качестве свидетеля на Королевский суд, посвященный разбирательству дела о котлетах. В диалоге Короля и Болванщика я стараюсь «компенсировать» прежние потери.


— Ну, хватит, — сказал Король. — Закругляйся!

— А я и так весь круглый, — радостно возразил Болванщик. — Шляпы у меня круглые, живот круглый, болванки тоже круглые...

— Круглый ты болван, вот ты кто! — закричал вдруг Король.

— Не болван, а Болванщик, — поправил его Мастер. — А это большая разница (с. 113).


О том, как это соотносится с текстом Кэрролла, будет сказано ниже.

Наконец, выбор этих имен в первой книге определил имена англосаксонских гонцов во второй17. Гонцы у Кэрролла наделены весьма странными, на первый взгляд совсем не английскими именами—Hatta и Haigha. К последнему имени у Кэрролла дается объяснение: «Не (то есть Король, представлявший гонцов Алисе) pronounced it so as to rhyme with «mayor» (p. 279). В сущности, эти имена — варианты имен Hatter и Hare. Льюис Кэрролл замаскировал иным правописанием своих старых безумных любимцев.

Тождественность этих героев явствует и из рисунков Джона Тенниела, работавшего во многом по указаниям Кэрролла, и из ссылки на то, что Hatta только что вернулся из тюрьмы, где отбывал наказание, и, наконец, из тона, каким говорят эти герои. В речи их сохранены характерные черты героев первой книги: Haigha — Hare — более вкрадчивый; Hatta — Hatter попроще.

В переводе я постаралась сохранить эту «преемственность» персонажей. Я назвала гонцов Зай Атс и Болванс Чик, придав их именам, насколько это было в моих силах, «англизированную» форму.

Такими же фольклорными, уходящими в глубины народного творчества являются имена и двух других персонажей «Зазеркалья» — Tweedledum и Tweedledee. Это им посвящен старый детский стишок:


Tweedledum and Tweedledee

Agreed to have a battle;

For Tweedledum said Tweedledee

Had spoiled his nice new rattle...

И т. д.


Русским читателям этот старый стишок известен в переводе С. Я. Маршака18, сохранившего английские имена героев.

Работая над второй книгой, я поначалу так и решила назвать своих героев — Твидлдум и Твидлди. Однако очень скоро меня начали одолевать сомнения. Сначала я подумала, что имена эти трудно произносить по-русски. Они не «ложатся» на язык, а произносятся с напряжением, с трудом — того и гляди, собьешься. Потом в памяти выплыл еще один старый английский стишок — про старого короля Коля, созвавшего к себе своих музыкантов. Вот как в этом стишке заиграли разные инструменты:


Then, tootle, tootle-too, tootle-too, went the pipers,

Twang, twang-a-twang, twang-a-twang, went the harpers,

Twee, tweedle-dee, tweedle-dee, went the fiddlers19.


Наконец, в попавшей мне гораздо позже в руки «Аннотированной Алисе» Мартина Гарднера я нашла следующее примечание: «20-е годы XVIII века были свидетелями ожесточенной борьбы между Георгом Фридрихом Генделем, английским композитором немецкого происхождения, и итальянцем Джиованни Батистой Бонанчини. Джон Байром, автор многих гимнов XVIII века и преподаватель стенографии, так описал эту вражду:


Some say, compared to Bonancini

That Mynheer Handel's but a ninny:

Others aver that he to Handel

Is scarcely fit to hold a candle;

Strange all this difference should be

Twixt tweedle-dum and tweedle-dee.


Мы не знаем, не возник ли известный стишок о братьях-близнецах на основе этой музыкальной баталии, или Джон Байром заимствовал последнюю строку своего шутливого стихотворения из более древнего стишка» (р. 230).

Как бы то ни было, очевидно, что Tweedledum и Tweedledee — имена звукоподражательные и что соответствия им следует искать в русских словах, изображающих, и притом без особого почтения, звуки всевозможных музыкальных инструментов. Я дала братьям-близнецам имена — Труляля и Траляля. Признаюсь, мне стоило больших трудов уговорить Д. Г. Орловскую написать новый стишок для наших новых героев. Но когда наконец она согласилась, стишок вышел превосходный:


Раз Труляля и Траляля

Решили вздуть друг дружку,

Из-за того, что Траляля

Испортил погремушку,—

Хорошую и новую испортил погремушку.

Но ворон, черный будто ночь,

На них слетел во мраке.

Герои убежали прочь,

Совсем забыв о драке,—

Тра-ля-ля, тру-ля-ля, совсем забыв о драке.

(с. 154)


Имена героев вписываются здесь в стихотворный текст легко и свободно. Заключительная, пятая строка каждой строфы придает им песенную, чуть ли не плясовую интонацию, в то же время позволяя переводчице вместить всю «информацию» английского текста, не ломая размера стихотворения.

Имена у Льюиса Кэрролла представляют огромную трудность для перевода еще и потому, что они разворачиваются в подробнейшие характеристики персонажей, определяя не только их самих, но и все связанные с ними детали, а зачастую и действия. Выбор имени у Кэрролла — это выбор драматургии. Поэтому, прежде чем остановиться на каком-либо имени, приходилось проверять его по всем направлениям, прикидывая все идущие отсюда последствия.

Скажем, выбор имени для the Queen of Hearts определяется не только ее характером, но и ее двором, ее детьми, их одеждой и привычками.

Приведу отрывок из перевода А. Оленича-Гнененко, в котором описывается выход Королевы:


Сначала появились десять солдат с дубинками... затем — десять придворных. Придворные были сплошь осыпаны брильянтами и двигались попарно, как и солдаты. Вслед за ними шли королевские дети; их было десять. Милые крошки шли тоже попарно, держась за руки и весело подпрыгивая на ходу. Все они были украшены знаком Сердца... Затем шел Валет Червей, который нес королевскую корону на подушке малинового бархата. В заключение этого грандиозного шествия следовали Король и Королева Червей (с. 93—94).


Сравним этот перевод с оригиналом:


First came ten soldiers carrying clubs: ... next the ten courtiers: these were ornamented all over with diamonds, and walked two and two, as the soldiers did. After these came the royal children: there were ten of them, and the little dears came jumping merrily along, hand in hand, in couples: they were all ornamented with hearts. Then followed the Knave of Hearts, carrying the King's crown on a crimson velvet cushion; and, last of all this grand procession, came the King and the Queen of Hearts (p. 106—107).


Мы видели, как много потеряно в русском переводе А. Оленича-Гнененко. От блестящего описания Кэрролла не осталось буквально ничего: утерян весь «карточный» — второй — план, непонятна связь между «червями» и «сердцем»; наконец, само слово «черви», дважды повторенное в одном коротком абзаце, звучит не слишком приятно для слуха. В оригинале Кэрролл играет на карточных мастях. Солдаты несут clubs (здесь совмещаются два понятия — «дубинки» и «трефы»), придворные украшены with diamonds (снова совмещение — «бриллианты» и «бубны»), а у детишек Червонной Четы, как и полагается, на одежде знаки царственного дома — hearts («сердца» и «черви»). Достигнуть того же эффекта в русском переводе можно было только тем же путем — максимально используя омонимию карточных мастей.

«Черви» были отброшены с самого начала — украшать милых крошек знаками дождевых или каких-нибудь иных червей было решительно ни к чему. Оставались «пики», «бубны», «крести» (или кресты). «Трефы», как вариант «крестей», были, по размышлении, отброшены. Они дают, конечно, прекрасную возможность для «игры»: трефы — трефное, но увы! Эта игра не вписывалась в текст книги, да и была бы непонятна для детей. А ведь нужно было все время помнить о двойном адресе книги.

Точно так же пришлось отбросить и всевозможные другие, диалектальные, жаргонные и прочие варианты карточной терминологии, хоть и грустно было терять скрытые в них «двусмысленные» возможности.

Было совершенно ясно, что The Queen of Hearts никак не могла стать «Королевой Червей». Следовало найти ей другое имя. Я решила назвать ее Королевой Бубен.

Помимо вполне естественной антипатии к червям, я руководствовалась здесь еще одним, весьма существенным, как мне кажется, соображением.

В «Алисе» очень важен мотив узнавания. Здесь дети встречаются с героями, давно известными им из старых Nursery Rhymes. В «Зазеркалье» четверостишия Nursery Rhymes разворачиваются в целые главы («Humpty Dumpty», «Tweedledum and Tweedledee», «The Lion and the Unicorn»). Но и в первой книге этот принцип действует. Так, The Queen of Hearts — это, конечно, героиня старого детского стишка:


The Queen of Hearts, she made some tarts,

All on a summer day:

The Knave of Hearts, he stole those tarts,

And took them quite away!


Его зачитывает, в качестве обвинительного акта, царедворец Кролик в сцене суда.

К счастью, все мы с детства знаем этот стишок в классическом переводе С. Я. Маршака:


Дама Бубен

Варила бульон

И жарила десять котлет.

Десятка Бубен

Украла бульон,

Котлеты украл Валет.


Назвав The Queen of Hearts Королевой Бубен, я связывала ее с английским фольклором, вернее, той его частью, которая прочно вошла в наше сознание. Таким образом, и на русском языке вступал в силу принцип узнавания, столь важный для наслаждения Кэрроллом. Нечего и говорить о том, что изменениям подверглись и tarts — они превратились, как можно легко себе представить, в «котлеты».

Но вернемся к первому, «карточному» появлению Королевы.

Используя омонимию карточных мастей в русском языке, я постаралась перевести эту сцену так, чтобы воссоздать в ней двуплановость кэрролловского текста. Картина королевского шествия должна была совмещаться с точной карточной «игрой».


Впереди выступали десять солдат с пиками наперевес... За ними шагали десять придворных. Их одежда была расшита крестами, а шли они попарно, как и солдаты. За придворными бежали королевские дети с бубнами в руках. Их было тоже десять. Милые крошки держались за руки и весело подпрыгивали... За гостями шел Валет Бубен — на алой бархатной подушке он нес королевскую корону. А замыкали это великолепное шествие Король и Королева Бубен (с. 85).


Конечно, многое здесь изменено по сравнению с оригиналом (вместо «дубинок» — «пики», вместо «червей» — «бубны», вместо «бриллиантов» — «кресты»), но зато сохранен прием, дающий игру слов и веселый намек.

Пожалуй, самым тяжелым для перевода именем был Mock Turtle. Как только не переводили его на русский язык! И Фальшивая Черепаха, и Черепаха с Телячьей головой, и Фальшивая Черепаха из телячьей головки, и Лже-Черепаха, и просто Мок-Тартль!

Mock Turtle — имя, придуманное Льюисом Кэрроллом. Покидая Алису после королевского крокета, Королева спрашивает:


«Have you seen the Mock Turtle yet?»

«No,» said Alice. «I don't even know what a Mock Turtle is.»

«It's the thing Mock Turtle Soup is made from,» said the Queen.

«I never saw one, or heard of one,» said Alice.» (p. 124).


Этимология эта, конечно, шутливая. Вот как Мартин Гарднер описывает это блюдо: «Mock turtle soup имитирует зеленый суп из черепахи. Обычно его готовят из телятины. Вот почему Тенниел нарисовал Mock Turtle с телячьей головой, копытами на задних ногах и хвостом».

Вероятно, в Англии XIX века это блюдо было достаточно распространено — шутливая этимология Кэрролла воспринималась легко и естественно. Увы! В России XX века имя это — Фальшивая Черепаха, Лже-Черепаха, Черепаха из телячьей головки и пр. — ничего не говорит. Более того, даже с объяснением оно уводит в сторону. Черепаха в русском языке женского рода, a Mock Turtle — «мужчина». При слове «черепаха» русский читатель думает прежде всего о песках и жаре, a Mock Turtle, так же как и turtle, животное морское, и все связи у него морские (школа на дне моря, омары, дельфин и пр.). Чтобы не путать русского читателя, следовало говорить не о Фальшивой Черепахе, а о Фальшивой Морской Черепахе. И наконец, есть что-то неприятное в самих словах «фальшивая», «лже». Эмоциональная окраска английского mock совсем иная, — она теплая, насмешливая, а не отталкивающая.

Все это заставило меня заняться поисками нового имени для Mock Turtle. При этом надлежало соблюсти следующие четыре условия: 1) это животное должно быть «мужчиной», 2) с его именем должны быть связаны морские ассоциации, 3) оно должно означать какую-то подделку, 4) оно должно опираться на понятие, хорошо известное нашим читателям.

Сначала мне в голову пришло название еще одного «фальшивого» блюда, до сих пор встречающегося в наших меню: это «фальшивый заяц», особенно популярный в Прибалтике, но иногда встречающийся и в центральной России. По смыслу он очень близок к Mock Turtle, так как приготовляется не из зайца, а из чего-то другого, — если не ошибаюсь, из говядины. Слово это удовлетворяло бы трем из четырех поставленных требований. Правда, Зайца, даже «фальшивого», никак не свяжешь с морем. Таким образом, важнейшее, второе условие не было бы выполнено. Да и известно это блюдо все-таки не всем, так что и четвертое условие было бы выполнено лишь относительно. К тому же в «Стране чудес» есть уже Мартовский Заяц и Белый Кролик. «Не слишком ли много «зайцев» для одной коротенькой книжки?» — подумала я и отказалась от Фальшивого Зайца.

Русским «аналогом» к Mock Turtle стал для меня Под-Котик.


Наконец Королева бросила игру и, переводя дыхание, спросила Алису:

— А видела ты Под-Котика?

— Нет, — сказала Алиса. — Я даже не знаю, кто он такой.

— Как же, — сказала Королева. — Это такой зверь. Из него делают шапки и муфты «под котик».

— Никогда не слыхала, — сказала Алиса (с. 96).


Под-Котик удовлетворяет всем четырем условиям, которые представлялись мне весьма важными. Имя это мужского рода. Оно естественно и легко связывается с морем и всяческой морской игрой. («Однажды, — говорит с глубоким вздохом Под-Котик, — я был настоящим Котиком» (с. 97). А когда Под-Котик сетует, что не мог заниматься, наряду с французским, стиркой, Алиса ему замечает: «Зачем вам стирка? Ведь выжили на дне морском» (с. 98). И морская кадриль танцуется на морском берегу, и много-много других деталей связывают русского Под-Котика с морем). Под-Котик, конечно, подделка, и, наконец, — что особенно важно, — имя это опирается на хорошо известные нам реалии. Кто из нас не носил шапок и воротников «под котик», кто не видел многочисленных шубок «под котик»? (По вполне понятным соображениям шубки и воротники были исключены из этимологии английской Королевы, не знающей, конечно, что такое суровая зима.)

Конечно, Под-Котик — не наилучший аналог к Mock Turtle. Увы, другого у меня не было. Идеальные, «полные» параллели вообще попадаются в переводческом деле редко. Тут почти всегда встречаешься либо с «недобором», либо с «перебором» — круг понятий и ассоциаций, связанных с тем или иным именем (или даже словом) в двух разных языках, почти никогда не совпадает точно, линия к линии. Никто, пожалуй, не понимает это так хорошо, как сам переводчик. Что же, стараешься «компенсировать», как только представляется к этому возможность...

Как выглядит русский Под-Котик? Вот Mock Turtle у Тенниела изображен в виде черепахи с телячьей головой и хвостом, задние ноги у него телячьи, с копытами, а передние — черепашьи. А Под-Котик, если б его рисовать, должен бы быть морским котиком с кроличьей головой и хвостиком. Спереди у него должны бы быть ласты, как у котика, а сзади — кроличьи лапки («Это что?» — спрашиваем мы в магазине. «Кролик под котик», — отвечают нам равнодушные продавцы). Не знаю, возникает ли в воображении у читателя такой образ, у меня же он безусловно был.

Трансформация Mock Turtle в Под-Котика вызвала необходимость в изменении всевозможных связанных с ним деталей. Самым трудным здесь был вопрос о песне, которую Mock Turtle, задыхаясь от рыданий, поет на прощанье Алисе:


Beautiful Soup, so rich and green,

Waiting in a hot tureen!

Who for such dainties would not stoop?

Soup of the evening, beautiful Soup!

Soup of the evening, beautiful Soup!

Beau-ootiful Soo-oop!

Beau-ootiful Soo-oop!

Soo-oop of the e-e-evening,

Beautiful, beautiful Soup!

Beautiful Soup! Who cares for fish,

Game, or any other dish?

Who would not give all else for two p

ennyworth only of Beautiful Soup?

Pennyworth only of beautiful Soup?


Beau-ootiful Soo-oop!

Beau-ootiful Soo-oop!

Soo-oop of the e-e-evening,

Beautiful, beauti-FUL SOUP! (p. 141)


Песня эта, которую с таким чувством исполняет Mock Turtle, была пародией на популярный в те дни романс о вечерней звезде. Ее как-то пропели Кэрроллу сестры Лидделл:


Beautiful star in heav'n so bright,

Softly falls thy silvery light,

As thou movest from earth afar,

Star of the evening, beautiful star.

Beautiful star,

Beautiful star,

Star of the evening, beautiful star!


Комизм ситуации заключается в том, что Mock Turtle поет чувствительный романс о супе, который будет приготовлен из него же! Вот почему он так горько рыдает, вот почему глава заканчивается словами: «...more and more faintly, carried on the breeze that followed them, the melancholy words—


Soo-oop of the e-e-evening,

Beautiful, beautiful Soup!» (p. 141)


Для того чтобы передать комизм ситуации, нужно было, как мне казалось, сохранить то же соотношение «исходного» и «конечного» продуктов. Mock Turtle воспевал — правда, с рыданьями — суп, который приготовят из него же. Значит, и Под-Котик должен спеть «жестокий» романс о чем-то, что сделают из него.

Так родилась мысль о чувствительном романсе, посвященном «Вечерней муфте». Вот как решила эту задачу Д. Г. Орловская:


Черная муфта мягка, нежна,

Сумрак вечерний таит она.

Кто не оценит волшебный мех?

Черная муфта пленяет всех.


Чудесная муфта под котик!

Чу-у-дная му-у-фта!

Чу-у-дная му-у-фта!

Вече-е-рняя муфта под котик!


Черная муфта! Кому нужны

Белка и прочие грызуны?

Счастье найдете, всего лишь два ф

унта за муфту одну отдав!


Два фунта за лучшую муфту!

Чу-у-дная му-у-фта!

Чу-у-дная му-у-фта!

Вече-е-рняя муфта под котик! (с. 107)


Работая над этим романсом, Д. Г. Орловская держала перед глазами оба текста — и кэрролловский «Суп» и пародируемую «Вечернюю звезду». Она точно «транспонирует» детали. У Mock Turtle — «soup, so rich and green»; у Под-Котика — «черная муфта мягка, нежна». У Mock Turtle — «Who for such dainties would not stoop?»; у Под-Котика — «Кто не оценит волшебный мех?» Mock Turtle вопрошает: «Who cares for fish, game or any other dish?»; Под-Котик вторит ему: «Кому нужны белка и прочие грызуны?» И наконец, прекрасно перекликаются комические переносы:


Who would not give all else for two p

ennyworth only of beautiful soup?

и

Счастье найдете, всего лишь два ф

унта за муфту одну отдав!


«Транспонировка» имен в книгах Кэрролла приобретала, таким образом, первостепенное значение. Выбор нового имени должен был опираться на круг ассоциаций, хорошо знакомых русскому читателю и в то же время не являющихся «монополией» исключительно России («квасные» и «клюквенные» имена и названия исключались решительно с самого начала). Выбор нового имени вел к «транспонированию» всех связанных с ним деталей. Тут самое главное было сохранить кэрролловский п р и е м, своеобразную л о г и к у его безумных героев и бессмыслиц. Выбор нового имени для кэрролловских героев — это определение их характеров, их дальнейшего поведения. Это определение драматургии книги.


Каламбуры, реализация метафоры и пр.


Вторым компонентом, на котором держится драматургия Кэрролла, является всевозможная словесная игра. В его книгах практически нет юмора ситуаций, — они строятся на юморе слов. Для Кэрролла словесная игра важна сама по себе, она определяет поступки героев и все развитие сюжета. В этом, пожалуй, и заключается основное отличие Кэрролла от большинства других писателей, пусть даже юмористических: Кэрролл — не юморист. Он эксцентрик, которого в первую очередь интересует разрыв привычных, устоявшихся, закрепленных вековым употреблением словесных связей. Алогичность словесных норм и скрытая за нею логика мышления — вот о чем думает Кэрролл, художник и ученый, стоявший у истоков математической логики20 . В книгах Кэрролла почти ничего не происходит — игра ума в них гораздо важнее, чем сюжет.

Тут снова переводчик сталкивается с трудностями, практически непреодолимыми. Юмор характеров, юмор ситуаций сравнительно легко поддаются переводу, однако словесная игра адекватно не переводится. Часто приходится выбирать между тем, ч т о говорится, и тем, к а к это говорится, то есть делать выбор между с о д е р ж а н и е м высказывания и юмористическим п р и е м о м. В большинстве случаев, учитывая специфику Кэрролла, я отдавала предпочтение п р и е м у.

Вот, например, в главе II «Зазеркалья» Алиса спрашивает у Розы, не страшно ли ей и другим цветам одним в саду.


«There is the tree in the middle,» said the Rose. «What else is it good for?»

«And what could it do, if any danger came?» Alice asked.

«It could bark,» said the Rose.

«It says 'Bough-wough',» cried a Daisy. «That's why its branches are called boughs» (p. 202).


Игра строится здесь на омонимии слов bough (ветка) и bough, входящего в состав звукоподражания bough-wough (в русском языке ему соответствует «ав-ав!»). Дерево, имеющее ветки, обретает способность лаять и может служить защитником цветам. Увы, по-русски никак не удается связать воедино «ветки» и «лай». Отказавшись от непосредственного содержания этого отрывка, я решила обыгрывать название дерева и перебрала все более или менее известные мне породы. Многие из них давали возможность для игры. Вяз, например, мог бы «вязать» обидчиков, граб мог бы сам «грабить». Сосна и ель вели бы себя скромно и вряд ли могли бы защитить цветы. Сосна могла бы делать что-нибудь неожиданное «со сна», ели только и знали бы, что без остановки «ели», и т. д. В конце концов я остановилась на дубе — он вел себя решительнее и мужественнее, чем все другие деревья. Лучшего защитника цветам нечего было и желать!


— А вам никогда не бывает страшно? — спросила Алиса. — Вы здесь совсем одни, и никто вас не охраняет...

— Как это «одни»? — сказала Роза. — А дуб на что?

— Но разве он может что-нибудь сделать? — удивилась Алиса.

— Он хоть кого может отДУБасить, — сказала Роза. — Что-что, а ДУБасить он умеет!

— Поэтому он и называется ДУБ, — пропищала Маргаритка (с. 138).


В некоторых случаях удавалось сохранить хотя бы один компонент каламбура, подстраивая к нему новый словесный ряд. В главе III «Страны чудес» Алиса просит Мышь рассказать ей историю своей жизни.


«Mine is a long and a sad tale!» said the Mouse, turning to Alice and sighing.

«It is a long tail, certainly,» said Alice, looking down with wonder at the Mouse's tail; «but why do you call it sad?» And she kept on puzzling about it while the Mouse was speaking, so that the idea of the tale was something like this... (p. 50).


Далее следует знаменитое «фигурное» стихотворение — в нем рассказывается о горестях Мыши, но, так как Алиса думает о мышином хвосте, стихотворение это и имеет форму хвоста. Здесь, как всегда у Кэрролла, необычайно органично сливаются форма и содержание, непосредственный смысл и лукавое его обыгрывание, построенное на созвучии (tail — хвост и tale — рассказ).

В переводе А. Оленича-Гнененко игра эта не передана вовсе, и весь отрывок становится бессмысленным и непонятным.


— Вы обещали продолжить вашу историю до конца, — обратилась Алиса к Мыши...

— Я расскажу. Но только продолжение мое очень длинное и печальное, — сказала Мыть, повернувшись к Алисе и вздыхая.

Это длинное продолжение, несомненно, — заметила Алиса, глядя с удивлением вниз, на мышиный хвост. — Но только почему вы называете его печальным? (с. 46).


Вряд ли хвост можно считать «продолжением» мыши, — как ни бейся, связь между рассказом Мыши, которого она еще не начинала, и «продолжением»-хвостом не ясна.

В переводе Allegro, вообще очень талантливом, место это передано, как мне кажется, чрезвычайно удачно:


— Моя история — печальная история, — произнесла Мышь, вздыхая, — но она полна самых интересных приключений, в которых я проявила много мужества и большое самопожертвование. Узнав ее, вы не назовете меня хвастуньей, — прибавила она, обращаясь к Алисе.

— Я уверена, что ваша история очень интересна, — сказала Алиса, невольно глядя на хвост Мыши, — но название Хвостуньи все-таки очень к вам подходит, и я не понимаю, почему вы не хотите, чтобы я вас так называла.

Она продолжала смотреть на хвост Мыши в то время, как та начала говорить, так что рассказ представился ей в следующем виде... (с. 55).


П. С. Соловьева (Allegro) немного отступает от текста, рассказывая о мужестве и самоотверженности Мыши, но это короткое отступление дает ей возможность построить смешной смысловой ряд: «хвастунья — хвостунья — хвост». Переход к фигурному стихотворению идет естественно и без напряжения.


Не знаю, что бы я делала, если б во время работы над переводом у меня лежала «Алиса» Allegro. Но ее не было — и я решила эту проблему по-своему, введя в смысловой «хвостовый» ряд свое «производное»:


— Это очень длинная и грустная история, — начала Мышь со вздохом. Помолчав, сна вдруг взвизгнула: — Прохвост!

Про хвост? — повторила Алиса с недоумением и взглянула на ее хвост. — Грустная история про хвост?

Но Мышь ее не слушала — она вся ушла в свой рассказ. И пока она говорила, Алиса все никак не могла понять, какое это имеет отношение к мышиному хвосту. Поэтому история, которую рассказала Мышь, выглядела в ее воображении вот так...


А из стихотворения, прекрасно переведенного Д. Г. Орловской, становится ясно, кто такой этот ненавистный «прохвост». Это Цап-царап, который сказал Мышке: «Вот какие делишки, мы пойдем с тобой в суд, я тебя засужу...»и т.д.

Сохранен основной, ведущий компонент словесной игры — «хвост». К нему подстраивается новая «этимология» — «прохвост».

В работе над этим переводом очень помогли мне «детские» этимологии. Ведь дети слышат слово «свежим» ухом. Слово представляется им во всем богатстве своих первоначальных связей, еще не стершихся от ежедневного употребления. Помню, как в детстве я представляла себе «легавых» — они, конечно, лягаются. А «расстраиваться» — значит распадаться на три части (раздваиваться — растраиваться) и т. д.

Конечно, все эти этимологии не вошли в перевод «Алисы», а вот «присяжные» вошли. По аналогии с «легавыми», которые «лягаются», «присяжные» потому так и называются, что то и дело «приседают» (с. 108).

На «детской» этимологии построен и диалог в «Безумном чаепитии» (глава VII «Страны чудес»):


— И надо вам сказать, что эти три сестрички жили припиваючи, — рассказывает Соня.

Припеваючи? — переспросила Алиса. — А что они пели?

— Не пели, а пили, — ответила Соня. — Кисель, конечно (с. 82).


Здесь следует, очевидно, дать пояснение: кэрролловское treacle я заменила в своем переводе на «кисель». Это слово гораздо ближе русским детям, многие из которых, вероятно, и не знают, что такое патока, да к тому же «патока» не вызывает в нашем сознании никакого «этимологического» ряда. А ряд этот необходим — ведь сестрички Элси, Лэси и Тилли жили на дне колодца... с патокой — по-английски, с киселем — по-русски.


— Я не понимаю, — осторожно спросила Алиса. — Как же они там жили?

— Чего там не понимать, — ответила Соня. — Живут же рыбы в воде. А эти сестрички жили в киселе!

— Но почему? — спросила Алиса.

— Потому что они были кисельные барышни (с. 82).


«Кисейные» практически однозвучно с «кисельными» — отсюда необходимое звено к «киселю».

«Детская» этимология приходит на помощь и тогда, когда известное речение понимается буквально. Льюис Кэрролл, как никто сохранивший незамутненность детского взгляда, делает это особенно часто и охотно. Он «реализует» метафору, понимая ее прямо и буквально. Приведем всего лишь один пример, хотя их в книге десятки.


«Would you — be good enough,» Alice panted out, after running a little further, «to stop a minute — just to get — one's breath again?»

«I am good enough,» the King said, «only I'm not strong enough. You see, a minute goes by so fearfully quick. You might as well try to stop a Bandersnatch.» (p. 283).


Я передала этот отрывок так:


— Будьте так добры... — проговорила, задыхаясь, Алиса. — Давайте сядем на минутку... чтоб отдышаться немного.

— Сядем на Минутку? — повторил Король. — И это ты называешь добротой? А если бы на тебя сели? Тебе бы это понравилось? К тому же Минутку надо сначала поймать. А мне это не под силу; она пролетает быстро, как Брандашмыг! За ней не угонишься (с. 186)21.


Выше уже говорилось о «зазеркальных насекомых» и о том, как строго строит Кэрролл их новые имена. Я постаралась сохранить в переводе эту «математическую» схему — биномы А—В и В—С, дающие новое имя-«цепочку» А—В—С. Схема эта по-русски, правда, осложняется — ведь английские слова, компоненты цепочки А—В—С, не отяжелены никакой грамматикой. По-русски это недостижимый идеал. Там, где Кэрролл строит «цепочку» из слов, нам приходится строить «цепочку» из морфем. Приведу небольшой отрывок из соответствующей главы:


— А каких насекомых у вас обожают? — спросил Комар.

— Я никаких насекомых не обожаю, потому что я их боюсь, — объяснила Алиса. — Особенно больших. Но я могу сказать, как их зовут.

— А они идут, когда их зовут? — небрежно спросил Комар.

— Нет, не идут.

— Тогда зачем же их звать, если они не идут?

— Им это ни к чему, а нам все-таки нужно...

— Зачем? — сказал Комар. — Если ты зайдешь поглубже вон в тот лес, ты увидишь, что там нет никаких имен и названий. Впрочем, мы зря теряем время... Значит, какие у вас насекомые?

— Ну, вот, к примеру, есть у нас Бабочка, — сказала Алиса и загнула на руке один палец.

— А-а, — протянул Комар. — Взгляни-ка на этот куст... Вон там на ветке сидит... знаешь кто? БАОБАБОЧКА! Она вся деревянная, а усики у нее зеленые и нежные, как молодые побеги!

— А что она ест? — спросила Алиса с интересом.

— Стружки и опилки, — отвечал Комар (с. 149).


Схема Кэрролла здесь несколько осложняется суффиксом и окончанием. «Склейка», однако, идет по тому же принципу А—В и В—С = А—В—С: «баобаб» и «бабочка» дают в результате «наложения» «баобабочку». Нечего и говорить, что «атрибуты» бабочки подвергаются изменению. Для русской баобабочки пригодились некоторые из примет английской Rocking-horse-fly.

Зато игру, основанную на двух значениях «answer to their names» («соответствовать имени» и «идти на зов»), удалось передать практически адекватно. Случай не частый в переводческой практике, где в основном придумываешь «замены».

«Недоборы», неизбежные при таком переводе, я стремилась «компенсировать». Приведу один пример из главы «Под-Котик и его повесть», где Алиса снова встречается с Герцогиней и удивляется происшедшей с ней перемене.


«Должно быть, это она от перца была такой вспыльчивой», — подумала Алиса.

Помолчав, она прибавила (без особой, правда, надежды):

— Когда я буду Герцогиней, у меня в кухне вовсе не будет перца. Суп и без него вкусный! От перца, верно, и начинают всем перечить... Алиса очень обрадовалась, что открыла новый закон.

— От уксуса — куксятся, — продолжала она задумчиво, — от горчицы — огорчаются, от лука — лукавят, от вина — винятся, а от сдобы — добреют. Как жалко, что никто об этом не знает... Все было бы так просто! Ели бы сдобу — и добрели! (с. 93—94).


Корневая игра, на которой строится в переводе этот отрывок, у Кэрролла отсутствует. Кэрролл исходит из качеств, присущих разным приправам.


Maybe it's always pepper that makes people so hottempered... and vinegar that makes them sour — and camomile that makes them bitter — and — and barley-sugar and such things that make children sweet-tempered. I only wish people knew that: then they wouldn't be so stingy about it, you know — (p. 119—120).


В этом отрывке hot, sour, bitter и sweet выступают в своих прямых и переносных значениях. На совмещении их и строится словесная игра.

Я заменила ее корневой игрой, чрезвычайно характерной для кэрролловского стиля, и игрой на омонимии («добреть» — «толстеть» и «добреть» — «смягчаться»), также часто применяемой писателем.


1   2   3

Похожие:

Н. Демурова голос и скрипка icon«Я голос ваш, жар вашего дыханья. Я отраженье Вашего лица»
Цель. Познакомиться с поэмой А. Ахматовой «Реквием» и третьем, заключительным периодом её жизни. Проанализировать поэму «как настоящую...
Н. Демурова голос и скрипка iconТ. А. Иванько берегите голос советы учителям
И 22 Берегите голос: Советы учителям. Великий Новгород: Новгу им. Ярослава Мудрого, 1999. 30 с
Н. Демурова голос и скрипка iconЗолотая Маска" в Воронеже"
Сергей Крылов, скрипка (Италия) Хор мальчиков Хорового училища имени М. И. Глинки (Санкт-Петербург)
Н. Демурова голос и скрипка iconНаш мир это самоорганизующаяся логическая среда. Он создан по логическим законам, можно сказать из разума и сам является разумом. Наш мир детерминирован, а такое его построение не может быть случайным
Люди не видят очевидного – это Космическое чудо уже произошло и идёт, и мы все являемся его участниками. Не из тех ли квантовых миров...
Н. Демурова голос и скрипка iconНаш мир это самоорганизующаяся логическая среда. Он создан по логическим законам, можно сказать из разума и сам является разумом. Наш мир детерминирован, а такое его построение не может быть случайным
Люди не видят очевидного – это Космическое чудо уже произошло и идёт, и мы все являемся его участниками. Не из тех ли квантовых миров...
Н. Демурова голос и скрипка iconИз опыта работы средней школы №5
Кроме того, результаты учетов обрабатываются с научно-исследовательскими целями в рамках государственных и международных программ...
Н. Демурова голос и скрипка iconКонкурс «Скрипка Севера» 22 30 июня 2009, Якутск Учредитель: Министерство культуры и духовного развития Республики Саха (Якутия). Конкурс проводится на базе Высшей школы музыки Республики Саха (Якутия)
О результатах рассмотрения документов кандидаты будут извещены не позднее 10 мая 2009
Н. Демурова голос и скрипка iconСценарий выпускного вечера
Голос за кадром. Просьба ко всем приглашенным занять свои места. Запись начинается
Н. Демурова голос и скрипка iconГ. Горно- алтайска Урок литературы “ с любовью на все времена”
Грамзапись: “Голос ребенка” (М. Рябинин) И. Аллегрова. (О. Фельцман “Остров детства”)
Н. Демурова голос и скрипка iconВ. Г. Трофимов “Се, стою у двери и стучу: если кто услышит голос Мой и отворит дверь, войду к нему и буду вечерять с ним, и он со Мною” Отк. 3: 20
...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница