Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства




НазваниеВиктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства
страница1/22
Дата10.03.2013
Размер3.27 Mb.
ТипКнига
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22






Виктор Демин

Первое лицо: Художник и экранные искусства


Демин В.П. Первое лицо:

Художник и экранные искусства.

М.: Искусство, 1977. 287 с.


Современному телевидению, как когда-то кинематографу, часто оказывают в возможности выработать собственный эстетический потенциал. Концепция ТВ как «электронного печатного станка», весьма популярная на Западе, оставляет этому мощному социальному феномену всего только функции тиражирования голой информации или художественных произведений других искусств. В этой книге предпринята попытка рассмотреть собственные эстетические возможности телевидения.

Книга рассчитана как на специалистов в области кино и телевидения, так и на широкий круг читателей.


СОДЕРЖАНИЕ


Тогда его увидев въяве,

Я думал, думал без конца

Об авторстве его и праве

Дерзать от первого лица.


Борис Пастернак


Два слова в начале




Говоря об искусстве экрана, часто имеют в виду игровое кино. С тем же успехом мы можем искусством слова име­новать на выбор лирическую поэзию или романную прозу, а под искусством сцены разуметь единственно драматический театр, отвернувшись от оперы, балета, оперетты, от пантомимы и эстрадных жанров, от чтецов-декламаторов, театра кукол.

В последние годы, с усиленными поисками эстетического потен­циала на ТВ, такой искусствоведческий шовинизм приводит к огор­чительным просчетам. Сначала, вооружившись увеличительным стек­лом, проверяют телеспектакли и телефильмы на какое-то специфи­ческое, никем доселе не виданное, но неизбежное, как флогистон, телевизионное искусство, а позже разводят руками в отчаянии и ведут разговор об электронном печатном станке Разумнее начать с иного конца. Будем помнить, что телевизионный экран, как и экран кинотеатра, как и театральные подмостки, предлагает не одно какое-то искусство, пусть даже в чьих-то глазах профилирующее и важнейшее, а многочисленную семью, связан­ную онтологической наследственностью, но с неожиданным, неза­планированным генетическим разбросом, с непредсказуемыми мутациями. Свои отношения с экранным полотном у мультиплика­ции, у документального, инструктивного, видового ролика, у много­численных просветительских альманахов и художественно-приклад­ных структур кинопублицистики. Барьер меж эстетическим и неэсте­тическим, подвижный во все времена, сегодня больше, чем когда-либо, не склонен оглядываться на сетку жанров. Прошли, как мы знаем, долгие века, прежде чем свойства, присущие поэзии, начали находить и в прозаических пассажах. Прошли три десятиле­тия, прежде чем признаки художественного произведения переста­ли связывать с выдуманным сюжетом, актерской игрой, с вымыш­ленными, никогда не существовавшими персонажами. Только пустая верность обветшалой эстетической традиции мешает сегодня видеть приметы искусства там, где раньше нас поджидал протокол, голое сообщение, учебный или рекламный ролик. Быть может, как раз с особым вниманием следует отнестись к этим юным членам экранной семьи: сама непривычность, нетрадиционность их способна больше сообщить о сущности телевизионного феномена, чем разыг­рывание старой пьесы в останкинских студийных, павильонах.

Современные коммуникативные каналы, художественная индуст­рия становятся строгим экзаменатором прежних, привычных взгля­дов. Параметры сегодняшнего каждодневного художественного репертуара, сами типы его общественного бытования способны, если исследователю повезет, бросить новый свет на проблемы, еще вчера казавшиеся решенными (а позавчера — неразрешимыми). Устоявшегося в области осмысления экранных искусств пока немного. Полемический задор, вплоть до запальчивых преувеличений, наверное», присущ всему периоду разработки простейших изначальных договоренностей. И эта книга — эскизы, заметки,— тоже, должно быть, несет в себе черты чрезмерности, сегодня, по-видимому, неизбежной.

Глава первая. ДОПОЛНИТЕЛЬНАЯ КООРДИНАТА



Было известно о Шукшине, что он не принимает корреспондентов, решительно отказывается от интервью и ни за что не позволит себя снимать. В тот последний свой год он жил затворником, отклонял приглашения, часами не вставал из-за письменного стола. Будто чувствовал, что надо торопиться.

И все же мы попытали счастья. Переговоры велись через Лидию Николаевну Федосееву. Уже удача, что сразу не отказано. Мы со­гласны на все — любой день, любое время.

Они появились в воскресенье вечером, когда многолюдные остан­кинские коридоры несколько утихают. Василию Макаровичу был вручен листок с моими вопросами, на выбор. Стояли в этом списке фразы, толкающие на серьезный разговор, и другие, на которые сподручней ответить шуткой. Шукшин здоровался, приглаживал волосы, спрашивал, куда ему сесть, куда смотреть, снова заглядывал в листок и снова поглаживал затылок. Я следил за ним со стороны. Сценарий «Кинопанорамы» был мой, и, конечно, хотелось, чтобы это интервью украсило выпуск.

Шукшин дочитал, на последнем, неожиданном и ехидном вопросе запнулся, поглядел вокруг, потер подбородок, хмыкнул.

— Ничего,— сказал он.— Валяйте. Что хотите, то и спрашивайте. А я уже отвечу, что я захочу. Договорились?

Был он весел в тот день или, может быть, в те дни, в пору выхода «Калины красной». Потому, должно быть, и согласился на терзания телесъемки, что чувствовал себя обязанным пожертвовать чем-то для героя, немножко потерпеть ради него. Егор Прокудин, греш­ник и выжига, человек изломанной, горькой, потерянной судьбы, рьяно ищущий «праздника душе», был любимцем Василия Макаро­вича. Он так прямо об этом и сказал. И, объясняя про запутанные стежки-дорожки Прокудина, про неполучившуюся его жизнь, так увлекся, взволновался, что тут же, на полуслове, был опрокинут, смыт волной сострадания — и замер, сцепил задрожавшие губы и только бессильно жевал ими, чтобы не расплакаться. Мы тоже молчали, испуганные и растерянные. Камера бесстрастно стрекотала.

Полгода спустя довольно далеко от Москвы, на лекции в заведе­нии для несовершеннолетних правонарушителей, я отметил «Кали­ну красную» среди фильмов последних лет. Слушатели, воспитательский состав, люди немолодые и сплошь в форме, были на редкость внимательны, без обычного для аудитории шороха, ерзанья, без отклика на любимые мои шутки. Но лишь подполковник, ведущий вечер, предложил задавать вопросы, все зашевелились. Много, как всегда, было суетного любопытства. Но главным все же была она, «Калина красная». Все видели ее, некоторые по второму, третьему разу, хорошо помнили и очень тянулись высказаться - перед товарищами, перед приезжим человеком, должно бить, и перед самими собой. Но постепенно, чем дальше, тем больше, намечался поворот, для меня немножко неожиданный.


— Я смотрел это кино дважды,— говорил младший лейтенант лет эдак за сорок.— В первый раз пошел сам, а потом, на следую­щий день, с женою. И мне понравилось еще больше. Но одного я не понял. Когда его убивают, так жалко его, так жалко... Жена моя прямо плакала. А товарищи, которые кино делали,— неужели же им не жалко было такого хорошего человека?

Тут был распространенный предрассудок, что художник — бог и царь в своем произведении: может осчастливить, кого захочется, а кого невзлюбил, покарать. В давней и вроде бы авторитетной кри­тике фильма «Мне 20 лет», на фундаменте того же волюнтаристско­го представления, промелькнула, помнится, такая формулировка: хотя в финале отрицательный персонаж получил от положительной девушки оплеуху, этого мало, налицо недоработка — «подонка по­щечиной не исправишь». Сценаристам и режиссеру вменялись кара­тельные функции по отношению к идейно несознательному субъек­ту, коль скоро таковой впущен в светлый мир их произведения, О том же совсем недавно в фильме «Прошу слова» горячо говорила героиня Инны Чуриковой — Елизавета Уварова. Она призывала дра­матурга Федю (в исполнении все того же Василия Шукшина) убрать из его грустной пьесы сцену на субботнике, сцену в магазине, сцену в постели и другие сцены такого же типа.

Ведь вы же художник, Федя! Вы все можете! Вот и помогите людям. Вам каждый за это спасибо скажет.

Нет, Лиза,— спокойно, уверенно, негромко отвечал собесед­ник.— Не скажут.

В сценарии планировался прямой разговор с глазу на глаз. Шук­шин, однако, успел отсняться только в первой половине роли. Кто знал, что следующий съемочный эпизод никак не следует отклады­вать!

За неимением другого выхода пришлось построить этот, второй, эпизод как телефонную беседу Уваровой с невидимым Федей. Откуда-то издалека, поверх шорохов и жужжания на пинии, харак­терный, сразу узнаваемый голос сдержанно и после пауз, как бы с усилием, излагает то, что кажется яснее ясного, а в головах многих укладывается с таким трудом. Талантливому имитатору тем легче было передать своеобычные интонации Шукшина, что слова сценария писались прямо на исполнителя, и неповторимое их звучание, разом горькое и мудрое, было, кажется, аккуратно скопировано с реальности. Уж кто-кто, а создатель «Характеров» и «Степана Ра­зина», не нашедшего дороги к экрану, знал цену мнимых побед в искусстве, привычных поддакиваний хорошему герою, размашистой авторской филантропии к добрым начинаниям, назидательных мук для недостаточно перевоспитавшихся. Как вымышленный драма­тург Федя, писатель, режиссер, актер Василий Шукшин чувствовал всей своей кожей, что заманчивая купюра с вереницей радужных нулей не стоит бумаги, на которой напечатана, если не обеспечи­вается золотым запасом, реальным богатством, находящимся в рас­поряжении общества. Начеканить такого добра — не велик труд, хоть по триллиону на брата, только вовсе это не благо, а напасть, неизбежная гибель экономики. Инфляция добра в искусстве, без обеспечения запасом истины, ничуть не менее катастрофична по последствиям. Литература тогда становится делом бумажным, вне циркуляции духовного опыта общества, вне учета его реальных ценностей.

Младший лейтенант, не думая о высоких материях, истолковывал фильм в ведомственном разрезе. При этом он был прав по многим частностям. Грубоватыми, точными словами он обличил сюжетную натяжку грустного конца. Лицам, шедшим под статью за хищения, действительно не было резона сводить счеты с былым дружком, вплоть до убийства, в ситуации, где скрыться без следов невозмож­но. Кроме того, вполне основательно отмечалось, что фильм не сыграет прямой воспитательной роли в воздействии на людей, сбившихся с колеи правопорядка.

— Есть у меня один подопечный. Давно я с ним работаю. Наметился определенный сдвиг. Начинает он отбиваться от воровского закона, переходит на наши, честные нормы. И вдруг записка: «Серега, не блажи, прирежем». Я ему говорю: «Да ты что, кого ты испугался, разве мы тебя дадим в обиду?» — И все такое. Спрашивается, могу я теперь показать у нас здесь кино «Калина красная»? Да ведь Серега мой первым ахнет. Вот, скажет, какие дела. Даже на воле милиция не смогла уберечь человека, порвавшего с преступным прошлым, а уж здесь, в изоляции...

Логично, хотя и несколько неожиданно, прозвучало тогда же предложение попросить Василия Макаровича: пусть доснимет дру­гой, счастливый конец, хотя бы для ограниченного проката в заве­дениях с особым режимом.

Да, была частная, ведомственная правота в заботе о воспитатель­ном воздействии картины, и была такая же частная правота профессионального взгляда на блатную среду. Но оба упрека не складывались в правоту суждения. Они противостояли картине, ко­торая сама собой проникала в сердце упрекающего и доводила до слез.

Позднее Шукшин объявил с обычной для себя жестковатой откро­венностью: смерть Прокудина от ножа блатняг кажется ему теперь упрощением, компромиссом. Видимо, зря был отброшен вариант с самоубийством героя!. Что ж, быть может, и в самом деле так оно было бы вернее, глубже, пронзительнее. Только вместе с тем ни­чуть не веселее. И опять, вне всякого сомнения, потянулась бы недоуменная рука — он, зритель, растроганный фильмом, думающий завтра отправиться по второму разу, с женой, все же в сердцах упрекает художника — а кого еще упрекать за неприятности, при­ключившиеся с хорошим человеком?

При таком понимании искусства сюжет становится фактом, случа­ем, правда, особой реальности. Не в том смысле, что она как бы реальность, псевдореальность, специально осмысленная и целена­правленно истолкованная. А в том, что за нее, в отличие от подлин­ной реальности у окна твоего дома, есть некто персонально ответ­ственный. Поди разберись, почему в жизни свершилось такое и не свершилось этакое! И тот виноват — ему поступить бы иначе; и эта не права, что так долго старалась не замечать... Зато здесь, в реаль­ности фильма, романа, пьесы, все ясно. Хорошее и плохое, что выпало на долю персонажей, случилось единственно по воле чело­века, чья фамилия предусмотрительно ставится вверху титульного листа или самой первой среди экранных титров после названия.

Автор оказывается и. о. всевышнего.

Удивительный парадокс, если учесть, что он зиждется на истол­ковании произведения как «живой жизни». Ход восприятия фильма, романа или пьесы не учитывает системы авторских «поправок» и

дополнений» к обычному представлению о том, что есть жизнь, какова она, что в ней возможно и что невозможно, что бывает, а то нет. «Всякое бывает» — пляшут отсюда. Когда же пляска окон­ца, хочется крепко спросить с персонально ответственного лица, о не придумал танцев по иным правилам.

Напротив, понимание реальности, распахнувшейся в произведении искусства, как картины личной, индивидуальной, истинно авторской приводит — опять же парадоксальным путем — к ощущению их правил, изначально, глубинно заданных и ему, автору, не поддающихся. Демиург малого мира — микрокосма своего произведения,— он творит его по законам, позаимствованным из большого космоса. Могущество в одном отношении искупается связанностью другом. Вчерашний и. о. становится только доверенным лицом, иногда — посильным соавтором, чаще — адаптатором и популяризатором, но всегда пишущим под диктовку.

Отмечалось неоднократно, что в фильме, показанном по телеви­дению, если это не сегодняшняя продукция, подчеркиваются архаические черты. Контекст ли телепрограммы тому виной, в большинстве состоящей из хроникальных, несомненных по достоверности фактов и сюжетов, или что другое, только в фильме полувековой, четвертьвековой, десятилетней давности вместе со старомодными одеждами, устарелыми словечками и жестами, отжившими нравами и вопросами, вместе с тяжеловесностью монтажа, громоздкой неловкостью операторских приемов, очевидной нарочитостью освеще­ния — вместе со всем этим и за всем этим встает наивное в своей исторической снятости, отмененности, отброшенности авторское отношение к героям, к конфликтам, к миру.

Продукт творческого воображения становится документом, доказательно удостоверенным свидетельством такого, а не какого-нибудь иного понимания мира в такой-то исторический момент.

Чаще всего такие фильмы идут в эфир под охранной шапкой pyбрик «Забытые ленты», «Шедевры немого кино», «Комедии прошлых лет». Оно и естественно. Не подскажи зрителю, что перед ним давняя кинопродукция, он, пожалуй, примет архивное авторское отношение к действительности как самоновейшие данные нашего духов­ного опыта.

Такое однажды произошло с фильмом «Аттестат зрелости». Школьница, девятиклассница, прислала Центральному телевидению большое и возмущенное послание. То, что Василий Лановой, про­славленный артист с большим стажем, сыграл ученика выпускного класса, ее нисколько не удивило — мало ли чего не бывает при сегодняшнем состоянии гримерного дела. Зато удивило и огорчило другое. Фильм, что был немножко старше зрительницы, строился на столкновении героя с окружением. Герой был интересен, умен, красив, начитан. Окружение — сплошь серые, скучные, неинтерес­ные люди, живущие по нехитрым прописям. И вот что странно: се­рые люди не покладая рук учили и перевоспитывали его, красавца и умницу. По логике фильма так вроде бы и полагалось; сам герой, немножко похорохорившись, вскоре признавал в себе черты индиви­дуализма, эгоизма, зазнайства. На экзамене, накануне аттестата зрелости, голосом, пресекшимся от волнения, он говорил о силе дружеской взаимовыручки...
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

Похожие:

Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconВиктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства
С тем же успехом мы можем искусством слова име­новать на выбор лирическую поэзию или романную прозу, а под искусством сцены разуметь...
Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconРабочая программа учебной дисциплины «Теория и история традиционного прикладного искусства» Специальность
Квалификация: художник – мастер с углубленной подготовкой в области традиционного прикладного искусства
Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconРоссийской Федерации Российская академия наук Российская академия образования Государственная Дума
Демин Виктор Алексеевич, доктор технических наук, профессор, Ректор Московского государственного индустриального университета
Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconКвалификации: 01. Художник декоративно-прикладного искусства
Специальность утверждена приказом Министерства образования Российской Федерации от 24. 01. 2002 №181
Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconРабочая программа учебной дисциплины «Исполнительское мастерство (роспись по дереву)» Специальность
Квалификация: художник – мастер с углубленной подготовкой в области традиционного прикладного искусства
Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconРабочая программа учебной дисциплины «Информационные системы в профессиональной деятельности» Специальность
Квалификация: художник – мастер с углубленной подготовкой в области традиционного прикладного искусства
Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconОт почти горного искусства к горной науке
Виктор Игнатьевич Николин, доктор технических наук, профессор, Донецкий национальный технический университет
Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconРабочая программа учебной дисциплины «Декоративно-прикладное искусство и народные художественные промыслы» Специальность
Квалификация: художник – мастер с углубленной подготовкой в области традиционного прикладного искусства
Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconВиктор Иванович Медведев
Виктор начал «охоту» за фашистами. Один за другим падали фашисты от метких выстрелов. Вечером комдив вызвал Виктора, но не наказал...
Виктор Демин Первое лицо: Художник и экранные искусства iconУчебно-методический комплекс Для студентов обучающихся по направлению 070801 «Декоративно-прикладное искусство»
Квалификация художник декоративно-прикладного искусства (художественная керамика)
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница