Ю. Муравьев Истина. Культура. Идеал




НазваниеЮ. Муравьев Истина. Культура. Идеал
страница2/17
Дата29.09.2012
Размер2.27 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

* * *


Несколько частных пояснений. В интересах связности изложения я иногда использовал отрывки из некоторых моих ранее опубликованных в разное время работ. Это объясняется не отсутствием новых идей – дело обстоит прямо противоположным образом, и чтобы пояснить, как именно придётся сказать несколько слов о судьбе этой рукописи, теперь становящейся книжкой. В ней представлен, по сути, лишь конспект большого труда, который я написал в те годы, когда не было надежды увидеть его опубликованным целиком: подобно тому, как для тогдашних идеологических инстанций гораздо опаснее, чем прямо «буржуазные», были «ревизионистские» теоретические труды, – точно так же не марксоидно, а марксистски ориентированные работы попадали в разряд наиболее подозрительных и запретных. Поэтому временами – когда представлялась редкая возможность публиковаться без совершенно неприемлемых для меня неизбежных изъявлений верноподданичества: ссылок на очередные «исторические» решения бесчисленных съездов и пленумов или на выдающиеся речи серой череды руководителей партии и правительства – я вынимал из текста наиболее «безобидные» отдельные куски и оформлял их в виде статей, причём, насколько могу судить, был в этом занятии не особенно оригинален.

Надеюсь, читатель не посетует на отсутствие в ряде случаев подробных ссылок на источники и прибегание к глухому цитированию, особенно в очевидных случаях: в наши нищие времена не приходится роскошествовать со справочным аппаратом. Я, однако ж, пытался в прагматических и учебных целях представить относительно полно современную и классическую литературу по всей проблеме в целом.


Введение


На протяжении всего XIX столетия и вплоть до последних десятилетий нашего века научная разработка культурологической проблематики неизменно оставалась и остаётся на острие общественного внимания. Легко предположить, что мотивировка такой актуализации проблем культуры в глазах специалистов разных научных дисциплин и ориентации широко вариативна. Но странное дело – по мере того, как у нас в науку возвращалась естественная научная атмосфера, интерес к культуре как к проблеме не рос, /13/ а, напротив, затухал – так что в наши дни при обилии всяческих (чаще всего возвышенных) слов о культуре остро дефицитными оказались культурологические исследования, в особенности теоретического свойства. Печальным свидетельством этого стало почти полное исчезновение работ по теории культуры в обстановке, когда даже идеологические потребности (объективная необходимость разработки новых идеологий в условиях падения старой, «тоталитарной»), казалось бы, должны стимулировать особую заинтересованность в таких работах.

Причины перемены, разумеется, не в снижении актуальности проблемы, а в другом – в том, что, во-первых, исследовательское поле гуманитаристики благодаря снятию запретов на научную мысль необычайно расширилось, и научная публика кинулась осваивать то, что прежде было недоступно не только для исследования, но даже и для свободного обсуждения. На этой почве общие проблемы культуры, о которых с умолчаниями, но всё-таки можно было говорить, временно отступили на второй план даже по сравнению, например, с историко-культурными штудиями.

Во-вторых, свободное, не зашоренное «марксистско-ленинской теорией культуры» обсуждение сразу же позволило увидеть даже и на почве научного марксизма – в отличие от парамарксистской и марксоидной схематики – пугающую трудность проблемы, полную невозможность разрешить её кавалерийским наскоком с использованием расхожих лозунговых фраз из большевистской публицистики – о культурной революции, о двух культурах в каждой национальной культуре и обогащении памяти знанием всех тех богатств... При этом выяснилось, что львиная доля трудностей, с которыми приходится встречаться неофиту-культурологу, сопряжена не с недостатком, а, напротив, с наличием огромного разнообразия исходных методологических постулатов и... снижением уровня теоретичности. Между тем даже чисто эмпирические наблюдения над историей науки убеждают в том, что снижение уровня теоретичности чревато для любой области исследования серьёзными потерями на выходе. Так, упомянутый кризис современной культуры, о котором с полным основанием несколько десятилетий то ярко, то заунывно трубила гуманитарная общественность и у нас, и на Западе, проникает в самое существо познания культуры, порождая в культурологическом знании неискоренимые антиномии, свидетельствующие, как известно, о методологическом, глубинно и по самой своей сути философском характере возникших трудностей.

Коль скоро речь идёт о философском анализе проблем культуры, то внешне всё выглядит так, как при стандартной научной ситуации – применении категориального аппарата философского познания к данным конкретных наук, то есть при непосредственном осуществлении философией своей /14/ методологической роли по отношению к частным научным дисциплинам, в данном случае культурологии. Часто ситуация именно так и истолковывается, если, конечно, мы не встречаемся здесь со столь же тривиальным случаем паразитирования на конкретнонаучном материале: всем памятны не столь уж редкие ещё и до сей поры ситуации, когда бездарные в чисто научном отношении диссертанты, не рассчитывая выдумать порох в своих науках, избирают темой диссертационной работы «философский анализ» любых проблем этих конкретных наук – от геологии до гинекологии. Даже если не учитывать эти обычно легко разоблачаемые случаи философского жульничества и принимать во внимание действительные методологические потребности конкретных наук, то и тогда необходимо иметь в виду то, что применение философской теории к конкретной научной ситуации выступает всегда как действительное развитие самой этой философской теории: это ведь лишь в ненормальной атмосфере марксизма-сталинизма, как теперь хорошо известно каждому школьнику, достаточно было объявить науку противоречащей марксизму, чтобы поставить на развитии этой науки крест вплоть до лучших времен. Действительный философский анализ конкретно-научного знания предполагает трансформацию всего понятийного аппарата философской теории, а не орудование философской отмычкой, теоретической «фомкой» – иначе пришлось бы признать трансцендентность философской теории по отношению к научному знанию. Очевидно, что случай с культурологией ещё сложнее: ведь философский подход к культуре есть не что иное, как познание культурой самой себя, то есть самосознание культуры. Эта мысль – то немногое, что, вероятно, без серьёзных возражений будет принято исследователями различных ориентаций.

Поэтому с рациональных позиций не вызывает ни малейшего сомнения философский, теоретико-познавательный характер исследования концептуального аппарата теории культуры, если даже разрешение противоречий конкретных наук – это всегда общее развитие соответствующих исходных философских постулатов.

Применение теории – это развитие её – таков один из главных диалектических уроков истории мысли. Методология исследования каждой данной области (это признавал даже Кант) не только привносится извне, но и порождается самой этой областью, её бытийственными характеристиками. Именно из этого и вытекает восходящее к Канту, переосмысленное неокантианством общефилософское утверждение, несколько позабытое на фоне блеска и мишуры уже старомодного постмодернизма и аисторизма: изучение истории изучения предмета не безразлично предмету исследования, оно может многое сказать не только об исследовательских усилиях предшествующих поколений учёных, но и о самом предмете. Бессмысленно /15/ пытаться разрешать эту антиномию, не прибегая к культурологическим методам исследования, но о специфике самой культурологической методологии миру может поведать лишь «экстракультурологический» подход – с позиций гносеологии, эпистемологии, науковедения, социологии науки и пр. – и уже одно это само по себе предопределяет впадание самой культурологической мысли в глубокую антиномичность. И всю силу этих трудностей, составляющих своего рода круговую оборону окрест культурологической проблематики, не может не почувствовать любой из тех, кому доведётся испытать искус проникновения в тайники культуры.

Простой смысл проблемы состоит в том, что познание фактически осуждено занимать в менталитете гораздо большее место, чем остальные проявления духовной деятельности, несмотря на то, что эти последние не менее важны и значимы для человека, чем познание. Стихийное недовольство таким положением вещей зачастую в социуме принимает форму протеста против научного познания в пользу... культуры, одним из проявлений которой, как мы теперь осознаем, как раз и является научное познание.

Не секрет, что основные недоразумения в предшествующих официозно-марксистских разработках по проблемам культуры возникали в связи с теоретической неразличённостью категорий «общество», «история», «культура». Однако так дело обстояло лишь внешне: на деле за этой неразличённостью стояла нерешённость гораздо более глубокой проблемы – проблемы материалистического понимания культуры. Догматические марксисты, постоянно упрекая своих действительных и мнимых противников в непонимании диалектики, не были, тем не менее, в состоянии иначе, как в духе вульгарного социологизма, решить проблему сущности культуры. Несмотря на чисто словесные осуждения вульгарно-социологических взглядов, грубо-вещное понимание материи в соединении с негибкой (не включающей момент релятивности) трактовкой различия материального и идеального, при которой всё материальное оказывается заведомо «главнее» идеального, долгие годы служило непреодолимым препятствием для подлинно теоретического рассмотрения культурологической проблематики.

На этих теоретических путях ныне существует широкий спектр возможностей научного анализа культуры, поскольку с этих позиций – с точки зрения диалектико-материалистической теории истины – должна быть подвергнута пересмотру вся теоретико-культурная и – шире – вся социокультурная проблематика. Это и понятно: в предложенных параметрах анализа речь идёт о построении понятийного каркаса теоретико-культурного знания, то есть о построении оригинального варианта теории культуры – ни больше, ни меньше. В сколько-нибудь полном объёме решение такой задачи не под силу даже коллективу, а быть может, и целому поколению исследователей. В /16/ данной работе предпринята попытка очертить общие контуры как раз такой теории культуры, которая строится на основе общих представлений о её теоретико-познавательном фундаменте – теории истины.

Извилистый путь теоретико-познавательных исканий, осуществлявшихся в наших аномальных условиях, не лишён своего жгучего интереса: во-первых, никто не может гарантировать, что такая познавательная ситуация – дело прошлое и уникальное в истории – скорее, наоборот, с такой интенсивности натиском духовного давления придётся в дальнейшем всё в большей мере считаться; во-вторых, в условиях мощного внешнего напора наука поневоле попадает в своего рода пограничную ситуацию – она сама по себе даёт возможность выявить те черты познающего разума, которые в иных условиях остались бы скрытыми от анализа, понимания и чувствования. Кто в XX веке усомнится в том, что новые немыслимые формы гнёта, возникавшие с такой удручающей частотой в нашем столетии, каждый раз заставляли пересматривать, углублять решение главного вопроса человеческого бытия – вопроса о свободе? Проникновение во внутреннюю логику отнюдь не спонтанно развивавшегося познавательного процесса даёт прагматически ценные уроки следования по пути духовного освобождения. Здесь философская рефлексия выявляет свою общекультурную функцию: последовательное прояснение теоретико-познавательных перспектив, раскрываемых в рамках проблемы истины, как раз и выводит на другую, гораздо более широкую и весомую проблему – проблему истины и культуры. Без осмысления именно нашего теоретико-познавательного опыта понимание всей современной культурной реальности не только затруднено – невозможно.

В соответствии с такими установками относительно общей задачи исследования и с принятым и оговоренным ограничением в данной работе внимание обращается на три общие проблемы: проблему истины и заблуждения как теоретико-познавательное основание последующего решения проблем культуры; проблему сущности, строения и динамики культуры в свете теории познания и, наконец, проблему статуса культурологического знания.

Несмотря на отмеченные выше обстоятельства, затруднявшие исследование поставленных проблем, нельзя сказать, что приступая к их решению, приходится начинать всё заново – напротив, значимость каждой из этих проблем такова, что игнорировать любую из них было бы в принципе невозможно, и наряду с их псевдонаучным рассмотрением в рамках марксоидной идеологии, а иногда даже вопреки ей, сложилась устойчивая исследовательская традиция, в рамках которой создан значительный массив материалов, получен ряд результатов, без учёта которых нельзя было бы и в наши дни помышлять об успешной дальнейшей разработке всей этой проблематики. /17/

Наибольшее внимание, разумеется, уделялось самой проблеме истины – «вечной» философской проблеме, особенно ощутимый вклад в разработку которой в русле марксистской традиции в нашей литературе в 60-80-е гг. внесли такие авторы, как И.В. Бычко, Е.С. Жариков, П.В. Копнин, И.С. Нарский, Й. Элез, Т.И. Ойзерман, А.М. Коршунов, Г.Д. Левин, Э.В. Ильенков, А.И. Уемов, В.А. Лекторский, Н.В. Мотрошилова, Э.М. Чудинов, Р.Е. Квижинадзе, Ю.П. Ведин, П.С. Заботин, А.Л. Никифоров и некоторые другие.

В самое последнее время появился ряд работ, переориентирующих весь теоретико-познавательный арсенал в теории истины на культурно-историческую почву. С таких или сходных – во всяком случае, учитывающих такие возможности рассмотрения проблемы – позиций написаны работы Е.И. Андроса, И.Т. Касавина, В.В. Ильина, Б.И. Липского, Л.А. Микешиной, В.Н. Поруса и др.

В исследовании истины наметился ряд проблемных точек, которые, собственно, определили лицо современной теории познания и её роль в культуре, где марксистски ориентированная теория познания занимает по праву своё место. Сегодня, однако, дискуссионными стали практически все основные проблемы диалектико-материалистической теории истины. Старый классический вопрос «что есть истина?» вновь тревожит умы философов, в том числе и диалектиков-материалистов, заметивших, наконец, что слабейшее звено в рассуждениях «диаматчиков», чуть ли не обожествлявших развитие и на каждом слове поминавших диалектику, – это как раз диалектика познания.

По логике вещей нашу философию, эпистемологию ожидает длинный период освоения достижений западной философской мысли, когда, запрятав поглубже претензии и амбиции, предстоит долго и упорно, и по-школярски догонять – навёрстывать упущенное. Если при этом удастся – на что, по правде говоря, надежды мало – не растерять то, что сейчас кажется устаревшим хламом, а в ближней перспективе неизбежно окажется ценным антиквариатом, не утратившим к тому же и утилитарно-инструментальную роль, – ближайшие философские задачи будут решены наилучшим способом.

Пока этого нет – и наши формы освоения философии Запада неизменно оказываются причудливыми, мутантными, межеумочными – это в случае, если освоение претендует на то, чтобы быть творческим – в противном случае имеешь дело с рабскими копиями, повторениями того, что в западной мысли уже вчерашний день: все повторы по определению предполагают такое запаздывание. Но это бы еще полбеды. Главная беда – невозможность отрешиться от догматического наследия в области самих способов мышления. Потеря всяческих ориентиров, о которой говорилось выше, сначала толкает в мутный котёл методологической эклектики, а потом ввергает в соблазн /18/ выдать теоретическую слабость и эпистемологическое бессилие за добродетель: неспособность, неумение мыслить системно – ведёт к нападкам на сам принцип системности; отсутствие какой бы то ни было опоры и тщетность попыток её найти позволяют легко вдохновляться идеями антифундаментализма; в том же ряду стоит нередко встречающееся в «практическом» философствовании отрицание существования истины, необходимости или достижимости её.

Между тем многие новации такого рода – тоже всего лишь эхо аналогичных философских событий на Западе, где, начиная с восьмидесятых годов философская общественность вновь была охвачена спорами об истине – на сей раз дискуссии вращались вокруг тем, инспирированных новейшими данными из областей культурной и философской антропологии, экспериментальной психологии бихевиористского толка, новейших достижений логики и т.д. Конечно, эти новейшие данные вовсе не были лишены связей с научными традициями, в том числе, так сказать, «национальными». Сосредоточив внимание на англо-американских и немецких философских традициях, теоретики познания прежде всего приложили немало усилий, чтобы поколебать, а если удастся, то и разбить те сотообразные перегородки, которые в рамках этих культурных традиций устанавливались между различными философскими и нефилософскими дисциплинами. Стало ясно: сквозь логическое, психологическое, антропологическое понимание истины должна просачиваться, насыщая всё собою, растворяя междисциплинарные водоразделы, – общая философская теория истины. Первыми это поняли представители прагматизма в лице Ричарда Рорти и последователи реализма Хилари Патнема. Однако в теории истины прагматизм и реализм по-прежнему выступали как антиподы. Для любой разновидности прагматизма характерны, во-первых, историцистская предпосылка, в данном случае – рассмотрение знания и истины как взаимосогласования материалов практики, которая сама обусловлена социальным и историческим контекстом; во-вторых, релятивизм в форме принципиального отказа признать существование абсолютных, вечных истин. Естественнее всего альтернатива такому взгляду основывается на признании существования некой структуры мира, который имеет сущность и в этой мере оказывается перманентно тождественным себе, то есть неизменным. Таковы посылки современного реализма, в котором есть безусловные следы классического платонизма. На этой почве с особой остротой звучат вопросы, порождённые разочарованием в прагматизме как философии нашего века: предположим, мы соглашаемся отказаться от всякого фундаментализма и эпистемологизма, как того требует современная прагматистская ориентация – на что опереть тогда необходимые характеристики истины – её объективность и универсальность? Во всей толще культуры – в науке, этике, /19/ художественном сознании, практической политике без этих характеристик истина теряет смысл, а между тем без обоснования признать эту очевидность – значит расписаться в философском бессилии.

Легко счесть бессмысленной и никчёмной всю ту работу, которая происходила при таких обстоятельствах в недрах философского сознания. Нельзя не принять во внимание, однако, и то, что в отличие от других наук и подобно некоторым другим формам духовной деятельности в культуре, философия (в той мере, в которой она продолжает быть философией), всегда в конечном итоге остаётся в выигрыше, и сущий в культуре духовный опыт, полученный с ее помощью, не остаётся втуне. Отсталая и застойная древнеиндийская или древнекитайская предфилософия в глазах Запада долго пребывала в полузабвении и презрении, покуда двадцатым веком она не была властно затребована: основательно или нет, в ней стали усматривать существенное подспорье для ответов на определённые идейные и мировоззренческие запросы людей совсем иной культуры. Отсталая и застойная философия советской поры заслуживает всех тех нелестных слов, которые о ней сказали и ещё, несомненно, скажут. И всё-таки нет гарантии, что западному миру не придется обращаться к тому опыту, который зафиксирован в этих философских граффити на стенах огромной – едва ли не самой большой в мире – духовной тюрьмы. Выработанные этой культурой и кажущиеся со стороны фантастическими формы выживания, приспособления и сопротивления гнёту содержат философские уроки, обращённые к потомкам, подобно тому, как картины человеческого страдания, зафиксированные в романах Достоевского, в XX веке вдруг приобрели всечеловеческое, вселенское значение.

Эти соображения сыграли большую роль в отборе проблем теории истины, которые я считал необходимым рассмотреть для последующего построения основ теории культуры. Взгляд на логико-семантические проблемы теории истины подводит к мысли о том, что рассмотрению проблем истины в культуре должно предшествовать уточнение понятий истина и заблуждение, решение ряда дефинитивных проблем в этой области. Ключом к решению проблемы определения истины и заблуждения в логико-семантическом плане можно считать выяснение соотношения понятий «истина», «истинность», «истинное». Этой триаде соответствуют понятия «заблуждение», «ложность», «ложное». Характер отношений, связывающих эти категории, может быть раскрыт с помощью триады «вещь – свойство – отношение». В этом случае категория истины предстанет как «вещь», то есть ограниченное в пространстве и во времени материальное или идеальное образование, относительно самостоятельное по отношению к другим предметам или явлениям (материальным или идеальным). Истинность тогда – это наличие /20/ у предмета качества «быть истинным», то есть в содержательном плане присутствие у продукта идеальной деятельности соответствия со своим объективным прообразом. Истинность – это свойство продукта идеальной деятельности соответствовать тому предмету, явлению или процессу, который в этом продукте отражён.

Точно так же обстоит дело и с категориями «заблуждение», «ложность», «ложное». Здесь не должно вызывать сомнения лексическое несовпадение в номинации этих категорий: в русском языке нельзя образовать атрибутивные формы от существительного «заблуждение». В связи с этим возникает необходимость рассмотреть подробнее отношение между понятиями «ложь» и «заблуждение». Этимологически совершенно очевидно, что понятие «ложь» включает в себя момент преднамеренного введения в заблуждение. И потому правомерно рассмотрение категории «ложь», но не в рамках гносеологии, а как соответствие гносеологическому «заблуждение» внутри теоретической этики, где оно в свою очередь соотносилось бы с деятельностью по осуществлению лжи, то есть с обманом. Вполне корректно рассматривать соотношения «заблуждения», «лжи» и «обмана» в рамках теории морали, но недопустимо при этом стирать, уничтожать границу между этикой и гносеологией.

На теоретическом и эмпирическом уровне проблема истины ставится и решается различным образом. С такой точки зрения факт должен быть интерпретирован как фрагмент, мельчайшая крупица истины, то есть та часть содержания сознания, которая совпадает с отражаемым в сознании фрагментом действительности. По сути именно на теоретической стадии всерьёз возникает проблема истинности информации, ибо только с этой поры в поле зрения оказывается сложная диалектика познавательного процесса, без раскрытия которой невозможно обойтись при исследовании как природных, так и общественных явлений. Только так осуществляется переход к рассмотрению истины-процесса как диалектики истины и заблуждения. Я исхожу из того, что вся человеческая практическая деятельность с самого начала может быть разделена на свободную и несвободную, зависимую, успех которой во многом определяется случайностью.

Особое внимание я уделяю проблеме истины и заблуждения в диалектике абсолютной и относительной истины. Относительная истина представляет собой отдельный момент познания как проникновения в сущность предмета. Каждая относительная истина в этом смысле представляет собой момент относительного покоя, без которого ни один процесс, поскольку он выступает как единство прерывности и непрерывности, не может существовать. До определенного времени в противоречии моментов истины и моментов заблуждения внутри относительной истины момент их единства выступает /21/ на первый план, и это тот этап существования данного теоретического построения, когда оно выступает как истина. Внешне это выражается так, что в данной теории невозможно отличить, указать с определенностью, какие именно элементы данной теории представляют собой истину, а какие – заблуждение. То и другое в рамках единства, тождества противоположностей в известном смысле неотличимо. До сих пор моменты заблуждения, находясь в отношении противоречия с моментами истины, но будучи органической составной частью данной теории, не обнаруживали противоречия с действительностью – с той частью объективного мира, которая находила отражение в данной теории.

Появление новой теории, выступающей отныне в качестве истины, превращает старую теорию в заблуждение, поскольку моменты истины, в ней содержавшиеся, сняты новой теорией. В силу этого моменты заблуждения, содержавшиеся в старой теории наряду с моментами истины, выступают отныне на первый план. Старая теория вместе с моментами истины, заключающимися в ней, выступает в качестве заблуждения и в действительности, объективно представляет собой заблуждение. Особенно важно здесь подчеркнуть, что с этого момента данная теория выступает и объективно является не истиной и заблуждением одновременно, а заблуждением и в этом смысле только заблуждением. Оценка той или другой теории как истины или заблуждения всецело определяется тем конкретным местом, которое данная теория занимает в общем процессе познания определенного явления или круга явлений.

В области этических отношений проблема истины в её динамике трансформируется в антиномию правды и лжи, а деятельность по введению в заблуждение, по осуществлению лжи, фиксируется категорией «обман». В сфере эстетических отношений проблема истины ярче всего выступает в антиномичных отношениях художественной правды и лжи. Синтезированное выражение все эти частные проявления антиномий находят в проблеме истинности и ложности социального идеала, обозначая тем самым параметры глубинной проблематики взаимоотношения истины и культуры. И, наконец, особое значение приобретает проблема истины, взятая в общесоциальном и общекультурном плане. Здесь особенно важно различение разнообразных видов социальных заблуждений, порождаемых ограниченностью социально-исторической практики.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   17

Похожие:

Ю. Муравьев Истина. Культура. Идеал iconМуравьев В. А., Созинова Н. А
Техника безопасности на уроках физической культуры / Составители; Муравьев В. А., Созинова Н. А. — М.: СпортАкадемПресс, 2001
Ю. Муравьев Истина. Культура. Идеал iconПечатные работы и статьи Удовиченко Т. Г
Аноректальная манометрия в диагностике и мониторировании заболеваний прямой кишки(Пасечников В. Д., Муравьёв А. В., Муравьев К. В.)...
Ю. Муравьев Истина. Культура. Идеал iconИсследование муравьёв Formica
«Илоранта», расположенной в Выборгском районе Ленинградской области. Муравейники находятся только в северной части изучаемого участка....
Ю. Муравьев Истина. Культура. Идеал iconНаучная истина никогда не рождается в споре канарёв Ф. М
Анонс. Философское утверждение «Истина рождается в споре» одно их глубочайших заблуждений искателей научных истин
Ю. Муравьев Истина. Культура. Идеал iconВопросы к экзамену риторика как предмет изучения. Исторические изменения предмета риторики
...
Ю. Муравьев Истина. Культура. Идеал iconКультура познания и отражения мира. Религиозная культура. Философская культура. Научная культура. Художественная культура (4 ч.)
...
Ю. Муравьев Истина. Культура. Идеал icon«правда» и «истина» (языковая концептуализация мира и тематическое своеобразие русской философии)
«истина» осуществляется диахронически, что позволяет сосредоточить внимание на динамике изменений смысловых потенций этих концептов...
Ю. Муравьев Истина. Культура. Идеал iconСамарский государственный университет кафедра зарубежной истории Мировая Художественная культура. (средневековье) Методические указания и
В этом плане знакомство с художественной культурой западноевропейского средневековья имеет особую значимость, т к именно в недрах...
Ю. Муравьев Истина. Культура. Идеал iconУчебный курс по культурологии: Многоуровневое учебное пособие / Под ред. Г. В. Драча. Ростов-н-Д., 1997. Культурология. История мировой культуры: Учебное пособие / Под ред. Г. А. Марковой. М., 1998
Основные культурно-исторические этапы. Культура первобытного человека. Шумеро-аккадская культура. Культура Вавилонии и Ассирии. Культура...
Ю. Муравьев Истина. Культура. Идеал iconУчебно-методический комплекс учебной дисциплины «теория культуры»
Динамика культуры. Принципы типологии культуры. Культурогенез; культура и природа; культура и язык; культура и общество; социальное...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница