Е. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран




НазваниеЕ. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран
страница1/3
Дата10.02.2013
Размер0.52 Mb.
ТипСтатья
  1   2   3


Язык человека и сигнальные системы животных


Е.Н. Панов

Институт проблем экологии и эволюции РАН


Умберто Эко предложил изящную версию освобож­дения языка от утилитарных функций, благодаря чему появляется возможность создания эстетических сообщений и даже поэзии. Речь идет о языке Эдема, который невольно развили Адам и Ева. Они отпустили слова на свободу и ста­ли произвольно оперировать ими. Интересно, что энтузиасты — подвижники, обучающие обезьян языку, тратят огромные усилия, чтобы привя­зать слово к вещи, в то время как логика развития человеческого языка состоит в освобождении слова от вещи. В этом заключена принципиальная разница между языком человека и животных. Другими словами, язык человека — это не только дар Божий, но и результат творчества, а язык животных — дар зоопсихологов и этологов.

В.П. Зинченко, ««Шепот раньше губ...»1


Статья представляет собой обзор материалов, представленных на Круглом столе «Коммуникация человека и животных: Взгляд лингвиста и биолога», который проходил в Москве в сентябре 2007 года. Позже эти материалы были опубликованы в сборнике «Разумное поведение и язык. (Коммуникативные системы животных и язык человека. Проблема происхождения языка. М.: Языки славянских культур, 2008. 412 с.).

Первоначально идея Круглого стола родилась в качестве ответа на выход в свет книги З.А. Зориной и А.А. Смирновой «О чем рассказали «говорящие» обезьяны: Способны ли высшие животные оперировать символами?». Однако в дальнейшем задача оказалась существенно расширенной. В предисловии к обсуждаемому здесь сборнику его составители пишут: «Главной целью Круглого стола было соединить в живом диалоге специалистов разных наук: лингвистов, биологов, психологов, генетиков — для обсуждения наиболее перспективных подходов к изучению механизмов коммуникации у животных и че­ловека».

Целый ряд тем, затронутых в сборнике, базируются на новейших сведениях относительно эволюции гоминид, морфо-физиологического и генетического базиса становления языка в фило- и онтогенезе, критериев различий между ним и коммуникативными системами животных. Едва ли можно сомневаться в том, что эта тематика непосредственным образом входит в круг проблем общей биологии.

Ко всем этим темам органически примыкает вопрос об уровне интеллектуальных способностей шимпанзе - нашего ближайшего родича в мире животных. В числе материалов, представленных в сборнике, читатель найдет и статью З.А. Зориной — одного из авторов книги, послужившей стимулом к организации круглого стола. Эта статья представляет собой краткий обзор содержания книги, занимающего свыше 400 страниц. Поэтому я отсылаю заинтересованных лиц к самому оригинальному тексту, а в качестве аннотации привожу лишь краткое резюме статьи З.А. Зориной: «Описаны опыты американских психологов, обучавших антропои­дов простым незвуковым аналогам языка человека (амслен, йеркиш). Показано, что они усваивают до нескольких сотен знаков-референтов, упо­требляют их в разных ситуациях, в том числе совершенно новых, адекватно пользуются местоимениями, понимают значение порядка слов в предложе­нии, могут вести диалоги (в основном, короткие). Они могут передавать ин­формацию об отсутствующих предметах и (в очень ограниченной степени) о событиях прошлого и планах на будущее. При оптимальных условиях содер­жания языковое поведение может формироваться путем культурной передачи (подражание людям и сородичам) и включать понимание синтаксиса звуча­щей речи человека. При всех ограничениях языковые способности антропои­дов можно сопоставить с языком двухлетнего ребенка».

К перечисленному кругу явлений в какой-то степи примыкает анализ поведения шимпанзе в естественных условиях их существования. Он дан в статье Е. Н. Панова «Орудийная деятельность и коммуникация шимпанзе в природе». В ней рассматриваются около 40 вариантов целенаправленного ис­пользования шимпанзе всевозможных предметов. Внимание сконцентриро­вано на традициях использования орудий в разных локальных популяциях и на механизмах передачи опыта от взрослых животных к молодняку. Целесообразность орудийная деятельность этой деятельности шимпанзе указывает на способность этих антропоидов рационально планировать длинные по­следовательности действий — свойство психики, служащее важнейшей предпосылкой к становлению языкового поведения. Обсуждается также структура коммуникации у шимпанзе в природе и в условиях, максимально приближенных к естественным, а также ее роль в поддержании со­циальной организации в группировках этих обезьян в природе.

Перейдем теперь к более общим проблемам эволюции языка человека и становления его в отногенезе.

1. Альтернативные гипотезы по вопросу о становлении языка

В статье Т.В. Черниговской обрисованы два возможных сценария возникновения языка человека. Согласно первому из них, язык сформировался в результате серии генетиче­ских мутаций, оказавшихся эволюционно адаптивными. Другой сценарий предполагает длительный и в высшей степени постепенный переход от зоосемиотических систем к языку в строгом смысле этого слова. Первая точка зрения в сборнике именуется сальтационистской, вторая – эволюционной.

О сальтационистском подходе. Идея скачкообразного возникновения языка отнюдь не нова. Еще в 1848 г выдающийся немецкий лингвист В. Гумбольдт писал: «Язык не может возникнуть иначе как сразу и вдруг, или, точнее говоря, языку в каждый момент его бытия должно быть свойственно все, что делает его единым целым» (цит. по: Налимов, 1974) . Эта точка зрения, при всей ее парадоксальности, находит сегодня определенную поддержку в изысканиях генетиков. Здесь активно ведутся сравнительные исследования геномов человека и шимпанзе, которые дивергировали, по словам Т.В. Черниговской, около 5 млн. лет назад2. Эти поиски направлены на выявление различий, накопленных за этот период названными видами приматов. В результате к настоящему времени обнаружены 49 участков ДНК, где темпы генетических изменений оказались существенно выше, чем по геному в среднем (в некоторых случаях - в 70 раз). Как указывает Т.В. Черниговская (ссылаясь на работу: Роllard еt а1., 2006), недавно выделен ген НАR1. Он кодирует маленький участок ДНК, который оказался ответственным за 118 различий между человеком и шимпанзе. Этот ген функционирует в коре головного мозга с 7 по 19 неделю развития плода, ког­да закладываются верхние, эволюционно поздно возникшие слои коры, отли­чающие мозг человека от мозга других приматов.

В статье Вяч. Вс. Иванова упоминается о другой интересной находке. Речь идет о серии работ, посвященных недавно открытом гене РОХР2, присутствующем у нескольких изученных в этом плане млекопитающих (в частности, у домовой мыши) и птиц. Как пишет автор статьи, за 75 миллионов лет, разделяющих на эволюционной лестнице мышь и шимпанзе, изменилась лишь одна аминокислота. При этом в период дивергенции шимпанзе и человека произошли две такие замены. Это обстоятельство, как полагает Вяч. Вс. Иванова подчеркивает связь данного гена с эволюцией Homo sapiens. У людей дисфункция этого гена ведет к нарушению работы многих частей речевого аппарата и тех лицевых мускулов, которые, добавляет автор, могли некогда играть роль и в языке жестов. Связь РОХР2 с коммуникативной функцией прослеживается и у ряда других организмов (например, с процессом обучения видоспецифической песне у птиц; с эхолокацией у рукокрылых и др.).

Т.В. Черниговская специально подчеркивает опасность превращения описанных открытий генетиков в категорию дезориентирующих сенсаций. Однако ей самой не удалось избежать акцентирования этих результатов, как и оптимизма в отношении дальнейших успехов в аргументации сальтационистской гипотезы. Хотел того автор, или нет, но этот пафос сквозит в следующем пассаже текста: «Эволюция сделала рывок, приведший к обретению мозгом способности к вычислению, использованию рекурсивных правил и ментальных репрезента­ций, создав тем самым основу для мышления и языка в человеческом смысле. Новая «грамматическая машина», как это называет Джэкендофф (Jackendoff, 2002), позволила наращивать языковые структуры для организации (мышление) и передачи (коммуникация) все усложняющихся концептов».

Как указывает в своей статье А. Н. Барулин, несмотря на обширную критику в адрес этих воззрений, некоторые лингвисты до сих пор отдают им предпочтение, говоря о мгновенном (в масштабах эволюционного времени) появлении че­ловеческого языка современного типа. Так М. Рулен (Ruhlen, 1996) полагает, что это событие произошло около 50 тыс. лет тому назад, в период начала массо­вого расселение неоантропов по земному шару. На позициях, близких к сальтационизму, стоят также Хаузер, Хомский и Фитч (Hauser, Homsky, Fitch, 2002) — авторы недавней нашумевшей гипотезы мутационного возникновения языка, которой я коснусь ниже (раздел 3, сноска 16).

Совершенно по иному относится к сальтационистской гипотезе президент Международного общества происхождения языка Б. Бичакджан. Вот что он пишет по этому поводу. «В то время как биолог полагает и по мере возможности демонстрирует, что биоло­гические черты всех организмов — от бактерий до человека — есть результат эволюционного процесса, растянутого на миллиарды лет, лингвисты и специа­листы из близких областей обращаются к моделям типа exmachina. Но «mashina» в данном случае — не божество, а генетическая мутация: язык оказывается результатом одного генетического события и появляется сразу целиком. Несколько иной сценарий предполагает возникновение языка в два этапа: на первом возникает язык с рудиментарной грамматикой, на втором — с полно­стью сформированными механизмами. То, что в наш научный век божественное вмешательство заменяется генети­ческим процессом, разумеется, понятно, но как насчет природы языка? Откуда в современной лингвистике и в соседних областях науки взялись авторы, ис­поведующие креационистские взгляды на язык как на нечто неделимое, суще­ствующее по принципу «все или ничего»? Почему язык оказывается родившимся, подобно Афине, в полном вооружении в результате одной генетической мутации? Почему бы им не представить вместо этого язык как инструмент, раз­вивающийся под воздействием эволюционного процесса?»

Доводы в пользу эволюционной гипотезы. Обстоятельному освещению этой темы посвящены в сборнике две статьи: «Эволюция языка: демоны, опасности тщательная оценка» (Б. Бичакджан) и «К аргументации полигенеза» (А. Н. Барулин). Первая носит более общий характер, во второй внимание сконцентрировано на конкретных вопросах о предполагаемых времени и месте возникновения языка3. На позициях становления языка как адаптации высокого порядка, эволюционировавшей под действием естественного отбора, стоят С. Пинкер и Р. Джэкендофф, о статье которых будет сказано ниже (раздел 3).

Основная идея Б. Бичакджана состоит в уподоблении языков организмам, эволюционирующим согласно дарвиновскому принципу «выживания наиболее приспособленных». Языки, считает он, в процессе своей эволюции шли по пути замены тех или иных своих свойств (грамматических и фонетических) на такие, которые были бы менее затратными в нейрофизиологическом плане как для отправителя, так и для получателя сообщений. В тех языках, где мы и сегодня находим «громоздкие» грамматические конструкции, пере­гружающие рабочую память говорящих и слушающих, эти структуры следует рассматривать как черты архаические. Автор статьи категорически возражает против господствующей точки зрения, что язык — это нечто повсюду однородное и что все предполагаемые гомологии в разных языках можно считать одинаково эффек­тивными в коммуникативном плане.

В качестве примера в статье приведено сопоставление порядка слов в предложениях двух европейских языков – английского и немецкого. В первом из них сказуемое ставится непосредственно после подлежащего (начальное положение «смысловой вершины», по выражению автора), во втором – в конце предложения («конечное положение вершины»). Во втором случае, утверждает Бичакджан, читатель (или слушатель) вынужден «добираться как знает в потемках до отдаленного глагола» и может выяснить, «о чем, собственно, речь», только по достижении последней синтаксической единицы. По мнению автора статьи, недостаток структур с конечным положением вершины (особенно если они построены из большого числа лексических элементов) состоит в том, что они перегру­жают рабочую память как говорящего, так и слушающего. Первый должен держать глагол в резерве до тех пор, пока не будут построены и произнесены все его зависимые и зависимые этих зависимых. Второму же приходится держать в памяти каждое слово, чтобы суметь интерпретировать содержание сообщения, когда глагол будет наконец произ­несен. В языках, где вершина обычно находится в начале (например, в русском и английском), рабочая память не испытывает перегрузок, так что трансляция и восприятие сообщения согласованы друг с другом более гармонично.

А вот пример из области фонологии. Показано, что звук th английского языка, трудный для произношения иностранцами (неверно передается ими как в, з или д), и английскими детьми усваивается гораздо позже, чем согласные, заменяющие его в речи носителей других языков. Позднее усвоение звука предполагает необходимость в бо­лее сложной нервно-мышечной программе, которая должна храниться в мозгу, чтобы активироваться при необходимости.

Два приведенные примера трактуются Бичакджаном как свидетельства присутствия в языках архаических чер­т. Исследователь считает, что осознать и принять это положение мешают соображения политкорректности (в частности, опасность расистских трактовок). По мнению автора, присутствие архаических черт в ныне существующих языках может служить ценным источником эмпирических данных для реконструкции их эволюции. Их использование в лингвистике подобно стратегии биологических исследований, в которых данные по ныне живущим рептилиям позволяют строить гипотезы о биологии вымерших динозавров.

Настало время, пишет Бичакджан, признать устаревшим поверье, будто в языках не существует затратных черт, и что носители родного языка легко справляются с его фонетическими и грамматическими трудностями. Если требования к рабочей памяти значительны, в ходе эволюции языка возникает сильное давление естественного отбора, приводящее к постепенному сдвигу в соответствующих характеристиках. Градиентная природа подобного давления обнаруживается в сравнительно-исторических исследованиях. Например, в языке-предке современного английского смысловые вершины ставились после «зависимых» элементов, а сегодня они располагаются в начале практически всегда.

Б. Бичакджан убежден в том, что разгадка происхождения языковых способностей человека может быть решена только самими лингвистами, но при условии смены ими ныне существующей парадигмы. А состоит она в ошибочном представлении, согласно которому язык — это всегда самой себе равная сущность. Иными словами, считается, что сразу же по обретении языковой способности люди начали произносить такие же сложно организованные звуки и предложения, какие мы видим в современных языках. В действительности же имеет смысл рассматривать эволюцию языка по аналогии с процессами совершенствования технологий: от бумеранга до баллистических ракет, от каменных орудий до ла­зерных устройств и компьютера. Ни генетика, ни нейрофизиология, – добавляет автор, - не могут предо­ставить сегодня значимых данных, необходимых для формулирования правдоподобной гипотезы. Что касается гена РОХР2, который каким-то образом связан с языком, то он едва ли может быть назван «грамматическим» геном.

В остро дискуссионной статье А.Н. Барулина его аргументация в пользу постепенности становления языка выстроена по другой линии. Он опирается на полученные антропологами факты поступательного приобретения гоминидами тех морфо-физиологических особенностей, без которых само существование речи попросту невозможно. Ссылаясь на исследование Макларнон и Хьюит (MacLarnon, Hewitt, 1999), автор статьи говорит об увеличении диаметра позвоночного канала в грудном отделе кроманьонцев (и неандертальцев) по сравнению с архантропами Нота erectus. Эти преобразования, как считается, обеспечили более полное иннервирование груд­ного отдела из позвоночника, что, в свою очередь, способствовало улучшению контроля над вертикальным положением тела и преодолению возросших трудностей самок при родах. Поскольку главные мышцы, задействованные в управлении речевым дыханием (межреберные и пучок брюшных) иннервируются из грудного отдела позвоночника, названные трансформации привели к важнейшему в данном контексте результату, именно, к усилению контроля над дыханием.

Дело в том, что для функционирования речи очень важным должен был быть переход к спокойному дыханию, поскольку только при этом условии появляется возможность произносить фразы на одном дыхании, прерываемом при речевых паузах быстрыми короткими вдохами. Еще одно важное следствие указанных преобразований в иннервировании груд­ного отдела состоит в следующем. Становится возможным для индивида управ­лять давлением воздушной струи на связки, что позволяет также контролиро­вать ударение и интонацию. Таким образом, у кроманьонцев (и неандер­тальцев) выработался новый режим дыхания, отличный от режимов бега, ходьбы, покоя и сна. Совершенно очевидно, что все эти преобразования в морфологии и физиологии потребовали значительного времени, так что и сама речь никоим образом не могла появиться в сколько-нибудь экстренном порядке.

Прецизионный контроль над дыханием – это лишь одно требование к членораздельной речи. Он обеспечивает адекватную ритмику высказываемого (произносительно-слуховую по терминологии классика лингвистики И. А. Бодуэн де Куртенэ). Второй необходимый компонент речи, морфолого-семасиологический включает в себя те ее фрагменты (такие как слова, словосочетания, предложения), которые несут смысловое содержание. А. Н. Барулин именует эти две линии членения речи метрической и сигнификативной, соответственно.

Чтобы дискретные единицы, несущие значение (например, слова) могли произноситься слитно, необходим специальный механизм их сплавления, в качестве которого и выступает феномен метрического членения речи. У детей «сплавление» метрического и сигнификативного рядов единиц происходит на ранних стадиях освоения языка, когда дитя начинает произносить т.н. двуслоги (Ма'-ша', шу'-ба'), первоначально – с паузой между слогами и с ударением на каждом из них. Следующий шаг речевого разви­тия знаменуется срастанием слогов внутри грамматических слов и появлением примитивных словосочетаний.

Можно видеть, что сопряжение сигнификативной и метрической линий членения речи есть не что иное, как синтез дискретности и континуальности. Без первых невозможно понимание, без вторых - континуальная динамика речепроизводства. Описанные преобразования речевых способностей ребенка автор статьи предлагает рассматривать как модель перехода от зоосемиотических систем к языку.

Автор статьи упоминает три разных способа синтезирования дискретности и континуальности в период овладения детьми речью. Носители каждого такого способа населяют вполне определенные географические ареалы (Юго-Восточная Азия, северо-восток Сибири и не вполне четко очерченный регион, тяготеющий к Ближнему Востоку).

Это последнее обстоятельство оказывается чрезвычайно важным для А.Н. Барулина, в статье которого центральной темой является всестороннее обсуждение господствующей тео­рии моногенеза языка. При этом ее критика выстроена в пользу возможности альтернативного подхода. Автор считает, что факт моногенеза человечества, хорошо документированный в настоящее время сравнительными данными по митохондриальной ДНК, совсем не обязательно должен отрицать возможность полигенеза языка. Вот как он резюмирует свою точку зрения: «Изобретение механиз­ма сплавления (метрического и сигнификативного рядов — Е.П.) относится ко времени, когда племена, владевшие только фоне­тической системой и небольшим лексическим запасом, но не владевшие меха­низмом сопряжения заимствовали его у тех, кто его изобрел. Поскольку таких механизмов несколько, можно сделать вывод о том, что языки человечества появились в нескольких разных местах независимо друг от друга».

В статье затронут также вопрос о том, на какой стадии антропогенеза и в какое именно время могло происходить становления языка. Основываясь на данных по сравнительной анатомии ранних гоминид, автор приходит к выводу, что морфологиче­ские признаки зрелого речевого аппарата нарастали постепенно. По его мнению, едва ли способностью к речи обладали архантропы Homo erectus. У неандертальцев, полагает А.Н. Барулин, речевой тракт не был приспособлен к речепроизводству. «При этом, - пишет он, - новый режим речевого дыхания (см. выше) они могли использовать, видимо, лишь для звукоподражания, (которое отсутствует у обезьян и, скорее всего, отсутствовало у Homo erectus), подачи звуковых сигналов на охоте и, возможно, для звукового оформления ритуалов». Таким образом, заключает автор, речь могла появиться только у кроманьонцев4, что сужает допустимый промежуток времени для глоттогенеза до периода от 190—140 тыс. лет до 40—30 тыс. лет назад.

2. Язык человека в онтогенезе

Эта тема в сборнике всесторонне освящена в трех статьях (В.П. Зинченко, «Шепот раньше губ, или что предшествует эксплозии детского языка», А.Д. Кошелева «О качественном отличии человека от антропоида», Е.А. Сергиенко «Когнитивное развитие довербального ребенка») и частично затронута в ряде других.

«Удивительно, - пишет Е. А. Сергиенко, - как сложнейшая отвлеченная систе­ма языка постигается ребенком, далеким от логического мышления и сложных обобщений. Поражает краткость периода освоения языка, охватывающего возрастные стадии от 1 до 2—3 лет». В. П. Зинченко цитирует поэта Максимилиана Волошина, который писал: «Ребенок — непри­знанный гений средь буднично серых взрослых людей». Детская гениальность проявляется прежде всего в неправдо­подобно быстром, можно сказать, стремительном овладении главным дости­жением народного духа — словом. Особенно замечателен в этом плане так называемый «речевой взрыв», когда ребенок переходит от нескольких де­сятков произносимых слов к резкому увеличению активного словаря и синтак­сической речи5.

Морфологические и нейрофизиологические аспекты усвоения речи ребенком.

По словам А. Н. Барулина, процесс развития речи у ребенка оказывается основной моделью, способной подкрепить рассуждения об этапах эволюции вербального поведения человека. Здесь весьма действенным инструментом познания оказывается принцип рекапитуляции.

Новорожденный ребенок еще не готов говорить ни физиологиче­ски, ни психически. Морфологически его речевой аппарат близок по своему устройству к тому, чем располагает шимпанзе (и даже павиан). В частности, высокое положение надгортанника у новорожденного удобно для того, чтобы пить и сосать молоко в горизонтальном положении, но лишает ребенка (как и шимпанзе) второго фарингального (глоточного) резонатора. Поскольку фарингс играет очень важную роль в процессе метрического квантования речи (произнесения ее по слогам), у младенцев речевой режим дыхания отсутствует. В возрасте между одним и двумя годами надгортанник опускается, и фарингс начинает моду­лировать на каждом звуке «проторечи» ребенка. Она в это время представлена пока еще нечленораздельными звуками, состоя­щими из элементов, не разделенных на гласные и согласные.

Ссылаясь на своего учителя Н.И. Жинкина, А.Н. Барулин пишет: «У животных фарингс не управляется для формирования звуковых сигналов. У человека появляется двойное управ­ление — корковое и подкорковое6. По первому каналу управляется артикуля­ция, по второму — слоговедение. Главная функция фарингса в процессе речи — это регулирование динамики слоговедения, т. е. энергии дыхания. Фа­рингс является следящей системой, при помощи которой в центральное управ­ление поступают сведения о нормативных объемах и скорости воздуха, поступающего в надставную трубку. Результат на выходе контролируется слу­хом. Можно сказать, что фарингс выполняет функции сервомотора, так как научается точно по определенной программе модулировать по объему и упру­гости на каждом звуке речи».

Психологические аспекты аспекты усвоения речи ребенком. По словам В.П. Зинченко, ухо младенца с первых недель жизни выделяет фонемы родно­го языка и становится «глухим» к фонемам других языков. Это может служить свидетельством того, что сама атмосфера языка, в которой оказался ребенок, для него не безразлична: она является важнейшим условием его суще­ствования и развития. Уже на третьей-четвертой неделе жизни можно наблюдать слуховое сосредото­чение или ориентировка на голос взрослого: ребенок замолкает, становится не­подвижным. Специально отмечают, что младенцы не только различают фонемы, но и устанавливают соответствие между ними и артикуляци­ей губ говорящего. Значимой для них оказывается также просодика речи7.

У новорожденного мышление и коммуникативная система никак не связаны. Зоны Брока и Вернике не имеют отношения к тому начальному этапу овладе­ния речевым аппаратом, который именуется стадией лепета. И все же, как указывает Е.А. Сергиенко, боль­шинство человеческих психических функций развивается до речи. Задачей этого автора было подчеркнуть роль когнитивного развития в переходе ребенка от невербального к вербальному общению, показав, что развитие речи невозможно без когнитивного развития на стадии довербальной ком­муникации.

Е.А. Сергиенко обрисовывает две концепции по вопросу о соотношении мышления и речи, когнитивного и вербального аспектов развития. Согласно одной из них (Ж. Пиаже, Н. Хомский), когнитивное раз­витие ребенка идет спонтанно, ребенок сам создает внутренние психические структуры. Иными словами, внешняя среда не имеет принципиального значения для когнитив­ного развития, и, в частности, для становления речи8. Суть второй концепции (Л.С. Выготский) в том, что освоение языка идет в основном за счет передачи детям культурной традиции от носителей развитого созна­ния и языка. Или, попросту говоря, за счет процессов обучения. С точки зрения Е.А. Сергиенко, обе эти позиции находят эмпирическое подтверждение и, таким образом, на данном этапе развития наших знаний выглядят взаимно дополняющимися.

Принципиально новым в этой области исследований оказываются представление о том, что существует некое ядро основных когнитивных способностей, которое стабильно и непрерывно трансформируется от младенчества к детству. Оказалось, что уже в пору младенчества ребенок способен декодировать, запоминать и хранить информа­цию.

Одной из основополагающих функций сознания служит способность к репрезентации (возможность мысленно представлять себе предметы, отсутствующие в поле зрения). Она становится основой в развитии символи­ческих функций: символической игры, рисования и речи. Ранее было принято считать, что эта способность развивается у детей не ранее чем в возрасте 1,5—2 года. Оказалось, однако, что к репрезентации способны младенцы в возрасте все­го лишь нескольких месяцев. Ее трудно обнаружить, поскольку она остается пассивной, латентной и может быть выявлена только по косвенным признакам поведения (глазодвигательный по­иск, удивление, ожидание). Иными словами, обладая репрезентацией скрытого объекта, младенец не осуществляет поиск, поскольку в общей системе «репрезентация» - действие последние еще не подготовлены для его реализации. Здесь перед нами не­прерывность фундаментальной организации когнитивных процессов при явной возрастной дискретности на уровне исполнения

Так или иначе, задолго до 8-месячного возраста (считавшегося ранее первым этапом ин­теграции сенсомоторных навыков), младенцы проявляют способность к такого рода интегративным действиям, которые заведомо предполагают предваряющие их репрезентации. В возрасте 18 мес. происходят принципиальные изменения в организации репрезентаций, такие как возможность удержания и активизации более двух репрезентаций одновременно, а также репрезентация гипотетических событий.

Младенцы 9- месячного возраста способны повторять действия взрослого человека после короткого наблюдения. Таковы, в частности, необычные акции, ранее незнакомые ребенку. Например, действие экспериментатора, касающегося головой оранжевой доски, после чего вспыхивает свет. Младенцы между 9 и 24 мес. дети могут воспроизводить действия отсроченно: младшие после 24-часового переры­ва, а старшие после 4-месячного. Дети в возрасте 14 мес. в состоянии имитировать действия, увиденные по телевизору, 24 часа спустя. При наблюдении за действиями сверстника такое возможно спустя 48 часов, даже при полном изменении общего контекста.

Эта способность к отсроченным имитациям появляется у младенцев уже в возрасте 6 мес. Иными словами, уже на этом раннем этапе жизни ребенок в состоянии кодировать информацию столь сложную, как действия других лиц, удерживать ее в памяти и воспроизводить на основе сохранных репрезентаций.

Замечательны новые данные по развитию у детей способности к категоризации, которая означает возможность адекватным образом классифицировать объекты внешнего мира. Оказалось, что уже в возрасте 3-4 мес. младенцы обнаруживают способность к категоризации на базовом уровне9 многих классов зрительных объектов. Среди выделяемых ребенком категорий можно назвать следующие: человеческие лица, кошки, собаки, лошади, птицы, геометрические фигуры.

Младенцы 3 и 4 мес. формируют как глобальные, так и базовые катего­рии. Они, в отличие имеющих хождение среди взрослых, получили название детских базовых катего­рий. Так, младенцы в названном возрасте формируют детскую базовую категорию «домашние кошки». Она отличает этих животных от птиц, лошадей, собак и тигров, но включают в себя ранее незнакомых домашних кошек, а также львиц. Через три месяца, в 6-7- месячном возрасте ребенок уже исключают львиц из данной категории, под­тверждая тем самым, что категоризация развивается в сторону дифференциации.

В возрасте около 18 мес. наблюдается очевидный сдвиг в сфере категоризации объектов. Если ранее ребенок спонтанно группирует объекты лишь одного класса, трогая10 и схваты­вая их в эксперименте, то теперь он начинает сорти­ровать и ранжировать объекты двух категорий, помещенные перед ним.

Эти изменения непосредственно предшествуют феномену «речевого взрыва». Суть его в том, что на протяжении второго года жизни у большинства детей начинается бы­строе расширение словаря. При этом слова запоминаются даже при однократном их предъявлении ребенку. В этом существенное отличие от приобретения первых слов, которые появляются и закрепляются очень медленно, путем многократных повторений и корректирований. Согласно новейшим представлениям, рече­вой взрыв обусловлен появлением способности к категоризации объектов внешнего мира. Ребенок делает открытие, что не только сами вещи имеют название, но каждая, кроме того, принадлежит к определенной категории.

Итогом новейших исследований по становлению речи и языка в онтогенезе явилось представление о непрерывности, континуальность развития от довербального уровня к вербальному. «Речевой взрыв» - это результат перехода одного системного состояния в другое, реорганизация системного функционирования в раннем детском возрасте. Важно подчеркнуть нелинейный характер этих трансформаций, показанный на модели нейрональных сетей. Оказалось, что небольшие и по­степенные изменения в нейрональной сети (не воплощающиеся в созревании новых систем) могут вести к таким событиям на выходе, которые выглядят качественно иными. Речевой взрыв — это результат многих непрерывных изме­нений (когнитивных, лингвистических, социальных), которые приводят к принципиальным из­менениям возможностей системы, выступающим в качестве неожиданного, внезапного взрыва.

По мнению А.Д. Кошелева, одна из наиболее принципиальных причин, предопределяющих рече­вой взрыв, состоит в следующем. На этом этапе когнитивного развития ребенка предметы его жизненного мира обретают функ­циональную самостоятельность. Если ранее реальные объекты воспринимались физически, телесно отделенными друг от друга, то теперь они обрета­ют также функциональную дискретность. В возрасте 2-3 лет ребенок быстро усваивает сло­ва, обозначающие части предметов: ножка, дно, ручка, кожура и др., и пра­вильно пользуется ими при назывании соответствующих частей новых пред­метов. Так, он легко понимает и принимает названия столь непохожих частей, как дно чашки и дно озера, ручка ножа, чашки, двери, чемодана и т. д. Следовательно, он уже располагает представлениями о предметах внешнего мира, как состоящих из функционально неоднородных частей (партитивные системы предметов, по терминологии А.Д. Кошелева). Иначе, - продолжает автор, - ребенок не мог бы правильно употреблять эти слова и понимать их значения. Не будь опоры на такого рода партитивные системы, называние предметов и закрепление в сознании имени данной вещи в качестве ее референта объяснить было бы невозможно.

Статья В.П. Зинченко выделяется среди других публикаций сборника отточенным литературным стилем и яркостью изложения. Она насыщена выдержками из классиков языкознания и цитатами из поэтических произведений. Поэтому ее глубокое содержание только пострадало бы при попытке пересказать его на языке сухих научных терминов. Здесь перед нами вдохновенный гимн языку как главному инструменту формовки человеческой личности. Невозможно, по мнению автора, переоценить его роль в постепенном превращении ребенка как биологического существа в полноценного члена человеческого общества. Начало этого пути образно обозначено следующей цитатой из О. Мальденштама: «Он (младенец – Е.П.) опыт из лепета лепит / И лепет из опыта пьет».

«Язык, - пишет В.П. Зинченко, - не просто всесторонне пронизывает всю внутреннюю жизнь человека, но проникает в нее изначально, точнее, строит ее. Из психологии развития слишком хорошо известно, насколько пагубно не только на речевом, но и об­щем развитии ребенка сказывается пропуск соответствующего сензитивного периода и какие нужно предпринимать усилия, чтобы наверстать упущенное. Изложенное выше позволяет сделать заключение о гетерогенности слова, об­раза и действия, а их становление и развитие назвать гетерогенезом. Ведущую роль в нем играет слово. Хотя семенной логос — это слово до слова (и не вну­тренняя, не автономная, не эгоцентрическая речь), но все же слово. Семя лого­са падает в плодотворную чувственную почву, возделываемую живым движе­нием и орошаемую эмоциями. Оно в ней растет, хотя может и прозябать».

3. Критерии отличий языка человека от сигнальных систем животных

Вопрос о психологических основах этих различий затронут в статье Е.А. Сергиенко. Сказанное ей по этому поводу сводится к следующему. Возможность людей пользоваться символами при описании ими внешнего мира и в процессах коммуникации основана на принципиальном различии в структуре репрезентаций у животных и человека. Репрезентации можно подразделить на две категории: ситуативно за­висимые (обобщенные) и независимые от ситуации (более дифференцированные). Только пла­нирование будущих целей приводит к развитию речи как средству коммуника­ции между людьми. В ментальной организации животных преобладают ситуативно-зависимые, обобщенные репрезентации, тогда как независимые представлены в гораздо меньшей степени.

Планирование будущих действий основано на предвидении. Планирование предполагает репрезентации (1) цели, (2) последовательности действий и (3) их результатов. У животных планирование ограничивается по большей части обслуживанием текущих потребностей, что можно обозначить как ситуативное планирование11. Только люди способны планировать будущие потребности, никак не пред­ставленные в текущей ситуации. Мы предвидим, что проголодаемся завтра, что зимой будет холодно и нужны теплый дом и теплая одежда. Это так называемое антиципирующее планирование. Существует точка зрения, что у человека действия направляются скорее внутренней репрезентированной целью, нежели событиями внешнего мира.

Антиципирующее планирование предпо­лагает возможность кооперации индивидуумов в отношении будущих целей и потребностей, что означает координацию внутреннего мира индивидов. Такая координация базируется на оперировании символами ментальных репрезентаций или, другими словами, на использовании символического языка с помощью речи.

Критериям отличий языка человека от сигнальных систем животных с точки зрения языковеда в сборнике посвящены две статьи: обширная (32 с.) «Компоненты языка: что специфично для языка и что специфично для человека?» (авторы — американские психолингвисты С. Пинкер и Р. Джэкендофф) и краткая (11с.) «Переход от до-языка к языку: что можно считать критерием?» (лингвист С. А. Бурлак). Проблема, взятая в таком аспекте, затрагивается в большей или меньшей степени также во всех прочих материалах сборника.

Авторы первой из названных публикаций начинают с того, что выделяют в языковой способ­ности человека две соподчиненные страты функций. Одни из них обслуживают не только язык, но и организм в целом (например, дыхание, определенный режим которого играет, как мы видели выше, критическую роль в организации речи). Другие функции можно рассматривать именно в качестве специализированных инструментов языка («языковая способность в узком смысле»). Эти последние, в свою очередь могут быть детерминированы генетически либо приобретаются в онтогенезе путем научения.

Отсюда три вопроса: (1) Как именно психические и морфо-физиологические функции распределяются между этими двумя категориями?; (2) Какие аспек­ты языковой компетенции выучиваются на основе индивидуального опыта, а какие определяются устройством мозга (включая саму способность выучивать то, что должно быть выучено)?; и, наконец, (3) Какие аспекты языковой способности можно считать исключи­тельно человеческими, а какие — общими с другими группами животных? Последние могут оказаться либо гомологиями, обязанными происхождением обладателей данного качества от общего предка, либо аналогиями, то есть конвергентными адаптациями к одной и той же функции.

В попытках ответить на эти вопросы авторы последовательно анализируют такие феномены, как понятийная структура, лексика, синтаксис, фонология, воспроизводство речи и ее восприятие реципиентом.

Понятийная структура. Под это словосочетание авторы первой статьи подводят все то, что в семиотике именуется планом содержания языка (иначе — семантика, законы смысла). По сути дела, речь идет о структуре сознания, в котором объективная реальность дана в виде отраженного мира представлений. Это, не что иное, как система ментальных репрезента­ций (понятий и намерений), которая обеспечивает возможность формальных умозаключений. По сути дела, это и есть язык в собственном смысле слова12.

Прежде всего, совершенно очевидно, что понятийная структура как таковая не уникальна для человека. Все высшие животные и приматы, в частности, несомненно обладают такими ключевыми компонентами понятийной системы, которые позволяют им пользоваться пространственными, причинно-следственными и социальными умозаключениями. Показано, например, что бабуины в своих взаимоотношения друг с другом особями, способны формировать двухаргументные концепты (например, х — родственник у; х выше в иерархии чем у; х — союзник у). По мнению авторов, такого рода концепты позволительно рассматривать в качестве «предшественников» гораз­до более изощренных версий соответствующих понятий у людей.

В то же время поистине необозрим перечень категорий нашего языка, включающих в себя понятия, определенно отсутствующие даже у шимпанзе. Среди них — категории сущно­стей (основа того, что авторы называют наивной физикой, наивной биологией и наивной химией), морали и этики. По словам авторов, такие способности, как интуитивная психология (угадывание намерений других, theory of mind), у приматов отсутствуют или же рудиментар­ны. Все эти концепты оказываются исключительно человеческими аспектами языковой способности (взятой в широком смысле).

Авторы специально подчеркивают, что многие понятия в языке человека можно обрести, в принципе, только при помощи языка. Таково понятие «неделя», которое нельзя воспринять одномоментно, ибо оно основывается на счете времени. Да и усвоение самих чисел (кроме тех, что обозначают количества, легко оцениваемые на глаз) возможно лишь путем заучивания последовательности чис­лительных, использования синтаксиса количественных сочетаний и прочих сугубо языковых операций. «Обширные области человеческого разумения, — пишут авторы, — включая сверхъестественное и священное, особенности народной и официальной нау­ки, специфические для человека системы родства, социальные административные роли могут быть усвоены только при помощи языка». И далее: «Мы оставляем открытым вопрос о том, невозможно ли в принципе существование таких понятий без языка. Или же они не выходят за рамки выразительных возможностей понятий­ной системы, но нуждаются в языке как в точке опоры, помогающей «дотянуться» до них. Они не могут быть объяснены через остенсивное13 определение, так что язык в любом случае необходим для их передачи по линии культурной традиции».

Подводя итог сказанному о понятийной структуре, авторы отмечают, что она присутствует в упрощенной форме у существ, не обладающих языком, таких, как человекообразные обезьяны и младенцы. Что касается взрослых носителей языка, то здесь большая часть информации выводится из содержания слов, отображающих соответствующие понятия.

Лексика и феномен слова. Слово есть пучок соответствий между фрагментами понятийной структуры, (морфо-)синтаксической структуры и фонологической структуры. Это образование хранится в долговременной памяти говорящих (в их словаре). Слова не только несут в себе грамматическую информацию, они обозначают родовые понятия и являются общими для всего языкового сообщества. Еще один отличительный признак слов состоит в том, что их значения определяются не только отношением слова к понятию, но и его отношениям к другим сло­вам, что позволяет, в частности, избегать полной синонимии.

Слово обладает рядом уникальных черт, не обнаруженных среди прочих семиотических систем. Первая из них — огромное количество слов (порядка 50 тысяч в лексиконе среднего человека). Это более чем на два порядка превосходит словарный запас обученных языку обезьян, не говоря уже о лексиконе их естественных сигналов (Панов, этот сборник: 248). Вторая особенность — это диапазон и четкость понятий, выражаемых словами: от самых конкретных до наиболее абстрактных (лилия, стропило, телефон, сдел­ка, ледниковый, абстрактный, из, любой). Третья уникальная черта состоит в том, что все они должны быть выучены. Здесь (за исключением немногих особых случаев14) необходима высоко развитая способность к звукоподра­жанию.

Но заучивание слов ребенком невыполнимо также и без такого удивительного качества психики как способ­ность вычислять правильное значение слова на основе контекста — лингвистического и экстра­лингвистического. Все дело в том, что ребенок подходит ко второму года жизни с ожиданием того, что шумы, производимые другими людьми, могут использо­ваться как символы15. Таким образом, большая часть его работы по овладению языком заключает­ся в том, чтобы установить, какие именно понятия эти шумы символизируют.

В итоге не вызывает никаких сомнений тот факт, что феномен слова уникален для человека и высоко специфичен для его языка. Слово есть, бесспорно, одна из самых очевидных языковых универсалий.

Синтаксис. Назначение синтаксической структуры, по мнению С. Пинкера и Р. Джэкендоффа, состоит в том, чтобы приемник сообщения (реципиент) получил возможность адекватно сконструировать значение предложения, основываясь на значениях входящих в него слов. В самом деле, передаваемый осмысленный текст тем и отличается от простого собрания слов в том отношении, что семантические отношения между словами оказываются выраженными с помощью синтаксической и морфологической структур. К числу инструментов, выполняющих эту функцию, относятся, в частности, разделение слов на части речи, их согласование (глаголы и прилага­тельные получают некие маркеры, указывающие на число, лицо и род су­ществительных, связанных с ними по смыслу), порядок слов, вспомогательные глаголы, вопросительные средства и многое-многое другое. Синтаксис обеспечивает также дис­тантную зависимость между словами (дискурсию), связывая вопросительное слово или относительное местоимение с удаленным от них глаголом.
  1   2   3

Похожие:

Е. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран iconИнститут Проблем Экологии и Эволюции им. А. Н. Северцова ран кафедра Биологической Эволюции мгу государственный Дарвиновский музей
Павлов Дмитрий Сергеевич академик, директор Института проблем экологии и эволюции ран
Е. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран iconВ. В. Неронов Институт проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова ран, Москва
Зональные экотоны северной евразии: история изучения и структурно-функциональная организация
Е. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран iconВ. А. Геодакян Россия, Москва, Институт проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова, ран
«asynchronous» theories are needed. This article suggests a theory, which gives interpretations and predictions
Е. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран iconРеконструкция природных условий Внутренней Азии в позднеледниковье и голоцене (по материалам диатомового и палинологического анализов озерных осадков Монголии)
Работа выполнена в лаборатории экологии аридных территорий Института проблем экологии и эволюции им. А. Н. Северцова ран
Е. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран iconПрограмма курса Автор и составитель программы: д б. н. Геодакян Виген Артаваздович, ведущий научный сотрудник Института проблем экологии и эволюции ран им. А. Н. Северцова Длительность курса 30 часов
Автор и составитель программы: д б н. Геодакян Виген Артаваздович, ведущий научный сотрудник Института проблем экологии и эволюции...
Е. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран iconКризисные явления, возможности и пути их преодоления в социально-экономических системах регионов России
Биробиджан. Институт комплексного анализа региональных проблем дво ран. Амурский государственный университет. Тихоокеанский институт...
Е. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран iconОтчет о деятельности Комиссии мгу по биоэтике в период с 5 марта 2008 г по 15 апреля 2009 г
Комиссию мгу по биоэтике была утверждена приказом Ректора мгу №144 от 5 марта в составе 19 представителей разных факультетов мгу...
Е. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран iconИнститут проблем промышленной экологии Севера
Института химии и технологии редких элементов и минерального сырья им. И. В. Тананаева кнц ран
Е. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран iconМужчины и женщины: кто творец эволюции и для кого она делается?
О том, почему именно пол по-прежнему является главным вызовом и загадкой в теории эволюции, а мужчины — первыми жертвами экстремальных...
Е. Н. Панов Институт проблем экологии и эволюции ран iconУчреждение Российской Академии Наук Институт проблем передачи информации им. А. А. Харкевича ран (иппи ран)
Конференция состоится 15 сентября 2011 года в Институте проблем передачи информации ран по адресу Москва, Большой Каретный пер. 19....
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница