К. А. Соловьев C;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века




НазваниеК. А. Соловьев C;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века
страница8/22
Дата25.01.2013
Размер3.67 Mb.
ТипДокументы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   22

Октябрь 1917 года: революция или переворот?


В прошлом столетии не было, пожалуй, иного, столь же значительного политического события, как революция 1917 года в России, в оценке кото­рого так поразительно расходятся, точки зрения, взгляды, суждения и оцен­ки. Для одних это была «великая революция», главное событие XX века, коренным образом изменившее социальный облик России и всей планеты, другие видят в ней национальную катастрофу, государственный переворот, вооруженный заговор, даже, как, например, академик А.Н. Яковлев — контрреволюцию, самую разрушительную в мировой истории. «Без полно­го осознания этого факта, — утверждает он, — нас еще долго будут пресле­довать мучительные вопросы, что же с нами случилось в прошлом и что происходит сегодня» 2.

Тема Октябрьской революции не сходила со страниц российской и ми­ровой печати на протяжении многих десятилетий, вовлекая в острые споры и дискуссии представителей самых разных школ и направлений историчес­кой и общественной мысли. У откровенных противников Октябрьской революции, как и у ее искренних сторонников, взгляды и оценки определя­лись главным образом политическими мотивами. Но для большой группы исследователей октябрьские события — это прежде всего предмет научного познания, объективного исследования, требующий выявления как положи­тельных, так и негативных сторон этого важнейшего исторического собы­тия XX века.

Развернувшаяся вокруг данной проблемы нынешняя полемика отлича­ется особенно большой остротой и политической заданностью дебатов, весьма широким разбросом мнений. Во многом это связано с событиями, получившими развитие в России после развала Советского Союза. Пред­принимаются попытки обнаружить историческую аналогию между совре­менными российскими событиями и Февральской революцией 1917 года. Цель этой аналогии очевидна: воздать должное последней и принизить значение Октябрьской революции. Центр дискуссии все чаще и все дальше смещается в сторону не научных, а политических споров о словах и тер­минах, но не о природе и сущности самого явления. Примечательно, что сами вожди Октябрьской революции применительно к октябрьским собы­тиям использовали оба термина — «революция» и «переворот», — не делая особого различия между ними. В последнее же время эти термины обрели, как никогда прежде, ярко выраженный политический оттенок.

Оценка октябрьских событий 1917 года как контрреволюции близка той, которую давал им еще глава свергнутого в октябре 1917 года Времен­ного правительства А. Ф. Керенский, заявлявший, что «никакой новой рево­люции в октябре не было», а была контрреволюция, перерядившаяся «в рабочую блузу, в солдатскую шинель, в матросскую куртку» 3. При этом «демократический социалист», каким считал себя то ли трудовик, то ли эсер Керенский, выдвигал два основных обвинения против большевиков, суть которых сводилась к утверждениям, будто последние насаждали «социа­-

лизм нищеты и голода», не имеющий ничего общего с подлинным социа­лизмом, и что они отрывали свой социализм от демократии, ради захвата власти отказывались от ими же провозглашенной преданности демокра­тическим принципам. Он убеждал себя и других в том, что нет и не может быть «социализма без демократии», как невозможно социальное освобож­дение там, где «не уважаются личность человека и ее права». При этом Керенский ссылался на мнения лидеров и теоретиков западноевропейской социал-демократии, в частности, на К. Каутского, утверждавшего, что строй, при котором революционное и социалистическое правительство стремится раздавить демократию, поражая все ее права, осужден на гибель и вовсе не в качестве жертвы насилия, под ударами которого он падет, и не в сиянии славы мученика, который превозносит свои убеждения превыше всего. Керенский соглашался с мнением германского социал-демократа, что такой строй погибнет, напутствуемый проклятием, как и подобает тому, кто предал свои убеждения во имя власти, кто своей ложью увеличил всеобщее несчастье, нищету, кто уничтожил все демократические завоева­ния народа 4.

Если мотивы, побуждавшие Керенского искать в этих рассуждениях оправдание собственному поражению, еще можно понять и объяснить, то гораздо сложнее обстоит дело с позицией первоучителя русской социал-демократии Г.В. Плеханова, оказавшегося среди тех, кого Октябрьская революция скорее огорчила, чем обрадовала. Обращаясь с открытым пись­мом к петроградским рабочим, опубликованным через день после победы вооруженного восстания в столице и перехода власти в руки Петроградско­го Совета рабочих и солдатских депутатов, он пытался откровенно изло­жить свое видение случившегося. Эти события, писал Плеханов, «огорчают меня не потому, чтобы я не хотел торжества рабочего класса; а, наоборот, потому, что я призываю его всеми силами души и вместе с тем вижу, как далеко отодвигают его названные события. Их последствия и теперь уже весьма печальны. Они будут еще несравненно более печальными, если сознательные элементы рабочего класса не выскажутся твердо и решитель­но против политики захвата власти одним классом или, —еще того хуже, — одной партии. Власть должна опираться на коалицию всех живых сил страны, то есть на все те классы и слои, которые не заинтересованы в восстановлении старого порядка. Я давно уже говорю это. И считаю своим долгом повторить это теперь, когда политика рабочего класса риску­ет принять совсем другое направление. Сознательные элементы нашего пролетариата должны предостеречь его от величайшего несчастья, какое только может с ним случиться» 5.

Октябрьские события в России, их характер и перспективы оживленно обсуждались в те дни не только большевиками и меньшевиками, но и пред­ставителями международной социал-демократии. Одни ее лидеры активно поддержали русскую революцию, другие не менее активно выступили про­тив. Даже среди истинных приверженцев революции было немало и тех, кто критиковал, правда, достаточно осторожно, некоторые негативные стороны революции, проявившиеся, по их мнению, уже на первом ее этапе. У них, в частности, вызывало законное беспокойство, как бы без­удержная и ничем не ограниченная революционная энергия масс не привела в сложной и во многом хаотической обстановке военного времени к ут­верждению искаженных представлений о социалистических ценностях, что

нанесло бы непоправимый вред и демократии, и социализму. Может быть, раньше других эту опасную тенденцию смогла разглядеть и острее других на нее реагировать выдающаяся деятельница рабочего движения Германии Роза Люксембург. Свои «грустные мысли» по этому поводу она изложила в работе, специально посвященной русской революции, которую она писала в сентябре-октябре 1918 г., находясь в заключении в Бреславльской тюрьме. Не скрывая своих симпатий и искренней поддержки Октябрьской революции, блестяще подтвердившей, по ее словам, «основной урок всякой великой революции, жизненный закон которой гласит: либо она должна очень быстро и решительно рвануться вперед, сокрушая железной рукой все препятствия и выдвигая все более далеко идущие цели, либо она будет очень скоро отброшена назад, за свой слабый исходный пункт и задавлена контрреволю­цией». И далее: «В революции не может быть остановки, топтания на месте, самоограничения первой же достигнутой целью. И тот, кто пытается перенес­ти на революционную тактику доморощенную премудрость из парламент­ских войн мышей и лягушек, показывает только, что ему столь же чужды психология, жизненный закон самой революции, как и весь исторический опыт, что они для него — книга за семью печатями». Вместе с тем ее крайне удивляло и даже раздражало то, как большевики и их вожди с первых же дней пребывания у власти стали расправляться с демократией, занялись судорож­ными поисками способа, позволяющего обойтись вообще без демократии.

Однако такое средство, возмущалась она, было бы «еще хуже, чем тот недуг, который оно призвано излечить; оно ведь засыпает тот живой источник, черпая из которого только и можно исправить все врожденные пороки общественных учреждений, — активную, беспрепятственную, энер­гичную политическую жизнь широчайших народных масс». Если власть, рожденная Октябрем, писала Люксембург, идет на подавление обществен­ной жизни, то тем самым она перекрывает источник политического опыта и дальнейшее развитие революции, или «надо признать, что опыт и раз­витие нужны были лишь до взятия власти большевиками, а, достигнув максимума, стали излишними». В результате замирает общественная жизнь, превращающаяся в ее видимость, деятельным элементом остается одна лишь бюрократия. «Общественная жизнь, — с сожалением отмечала Люксембург, — постепенно угасает, дирижируют и правят с неуемной энер­гией и безграничным идеализмом несколько дюжин партийных вождей, среди них реально руководит дюжина выдающихся умов, а элита рабочего класса время от времени созывается на собрания, чтобы рукоплескать речам вождей, единогласно одобрять предложенные резолюции». По сути это не что иное, как господство клики, такой, как «диктатура горстки политиков, т. е. диктатура в чисто буржуазном смысле, в смысле господства якобинцев» 6. К сожалению, большевистские вожди не вняли ее весьма разумным предостережениям, отмахнувшись от них, как от назойливой мухи. В конце февраля 1922 г. В. И. Ленин, вспоминая о рукописи Люксем­бург, резко отверг ее критику в адрес большевиков, заявив, что она «ошиба­лась в своих тюремных писаниях 1918 года (причем сама же по выходе из тюрьмы в конце 1918 и начале 1919 года исправила большую часть своих ошибок)» 7. Правда, советский вождь не уточнил, о каких именно ошибках Розы Люксембург шла речь.


С первых же дней свершения Октябрьской революции в рядах ее противников оказались самые разные политические деятели, партии и тече­-

ния— oт крайне правых до левоэкстремистских. Критика шла по различ­ным направлениям и охватывала широкий круг проблем, вокруг которых разворачивались острые дискуссии, не затихающие и в наши дни.

Октябрьская революция с первых же дней перехлестнула чисто россий­ские рамки, получив широчайшее международное звучание. Интерес миро­вой, прежде всего европейской, общественной мысли к проблемам Октябрь­ской революции был не в последнюю очередь продиктован нескрываемо настороженным отношением многих ученых и политиков к революциям вообще, и особенно к тем, что сотрясали Европу начиная с Великой французской революции конца XVIII века. Октябрьская революция сопо­ставлялась с французской, чтобы через их сходство высветить наиболее одиозные стороны последней и запугать современников неизбежным повто­рением самых мрачных и ужасных ее сторон, с особенной силой проявив­шихся на ее заключительном этапе, когда превалировали насилие и террор. Европейцам, самых разных убеждений и политических предпочтений, было трудно понять, а тем более одобрить то, с чем столкнулась тогда Франция. Революция, провозгласившая великие демократические принципы и нормы, призывавшая к свободе, равенству и братству, переродилась в нечто невооб­разимое и ужасное: в стране начался разгул террора, а якобинская дик­татура, оправдывая эти массовые кровавые расправы, кощунственно объя­вила их самым желательным и непосредственным путем к всеобщей демо­кратии и свободе.

Опасения, связанные с тем, как бы октябрьские события 1917 года не явились зеркальным отражением всего самого худшего и страшного, что произошло в ходе Французской революции, испытывали не только от­кровенные противники Октября. Отказ от сколько-нибудь убедительных аргументов в пользу утверждения демократических основ Октябрьской революции, равно как и сложность и противоречивость обстановки, сло­жившейся в России после Октября, лишь усиливали указанные опасения. А сами большевики устами своих вождей постоянно подчеркивали преемст­венность двух революций, демонстрируя свои симпатии к политической линии якобинцев-робеспъеристов, оказавшихся в конечном счете в неприми­римом антагонизме с демократией.

У Французской и Октябрьской революций действительно было немало общих черт и свойств. Однако это сходство ограничивалось в основном сферой выполняемых ими обоими разрушительных функций. Провозгла­шенные Французской революцией великие цели и идеалы обернулись свире­пой диктатурой и кровавым террором, которые стали прочно ассоцииро­ваться с настроениями и активностью левого крыла якобинских вождей. Диктатура, террор и насилие проявились и в ходе Октябрьской революции, но не на заключительном этапе, как во время Французской революции, а с самого начала, и в дальнейшем эта тенденция не только не ослабевала, но с каждым годом все более усиливалась, лишая революцию ее благород­ного ореола всенародного освободителя, борца за народное счастье, демо­кратию и подлинную свободу. Если история Французской революции оказа­лась накрепко привязанной к казни короля Людовика XVI, которого, по словам Робеспьера, следовало не судить, а карать, то на Октябрьскую революцию тяжелейшим нравственным грузом лег бессудный расстрел последнего российского царя и членов его семьи. Подобные преступления не могут пройти бесследно; никакие доводы в оправдание этой расправы не

могут вытравить их из общественного сознания. Они постоянно напо­минают о себе, вызывая трагические ассоциации и страшные исторические аналогии и параллели.

Сравнение двух революций совершенно естественно побуждало россий­ских и зарубежных исследователей глубже разобраться в смысле и значении русской революции, ее истоках, и предусмотреть возможные перспективы дальнейшего развития страны. Необходимо было понять причины и харак­терные черты, сближающие эти два едва ли не самых значительных револю­ционных эксперимента не только в европейской, но фактически и во всей мировой истории.

Октябрьская революция, как и французская, очень рано начала по­жирать своих героев. И это стало возможным в числе прочего и потому, что слишком велика была ненависть и к российским государственным структурам, и к политическим партиям и движениям, проявившаяся в ходе этой революции. Насилие превратилось в компас, указывающий кратчай­ший путь к социализму. Характерно, что среди вождей русской революции не нашлось ни одного, кто хотя бы на минуту усомнился в правильности и справедливости тезиса о невозможности построения социализма без насилия и массовых репрессий. Этому устрашающему и крайне опасному психологическому феномену пока еще нет четкого и ясного объяснения. Нам еще не раз придется обращаться к нему в ходе настоящего по­вествования.

Вряд ли является простой случайностью особенный интерес больше­вистских вождей к заключительному этапу Французской революции, когда установился режим якобинской диктатуры и на полную мощность зарабо­тала гильотина — это дьявольское изобретение доктора Ж. Гийотена. Под ее ножом все чаще оказывались не только представители свергнутых клас­сов, но и сами якобинцы. По некоторым данным, только за полтора месяца функционирования так называемого революционного трибунала на гильо­тину было отправлено 1285 человек 8. И как бы не пытались якобинские вожди и их последователи оправдать режим террора и насилия революци­онной целесообразностью и неизбежностью факт остается фактом: именно якобинцы — первыми среди революционеров нового времени — возвели террор в отношении «врагов народа» в ранг государственной политики. Они были убеждены и в том, что управлять народом следует при помощи разума, но на практике этот тезис звучал демагогически.

Такая политика рано или поздно должна была потерпеть крах и она действительно завершилась поражением якобинства и личной трагедией его вождей. По-видимому, осознавая слабость и непопулярность своей полити­ки, якобинцы безуспешно искали всевозможные теоретические и юридичес­кие аргументы для оправдания своего террора. Робеспьер, например, дока­зывал, что это ни больше ни меньше как проявление добродетели, «не что иное, как быстрая, строгая и непреклонная справедливость». Террор, добав­лял он, это — «вывод из общего принципа демократии, применимого при самой крайней нужде отечества» 9. И эти слова, призванные служить оправ­данием любого терроризма, как внутреннего, так и международного, при­надлежат не далекому от политики человеку, но дипломированному адвока­ту, проведшему не один год в стенах юридического факультета знаменитой Сорбонны! И обращены они были прежде всего к соратникам, для которых гильотина и демократия были решительно несовместимы.

Надо ли после этого удивляться, что на протяжении вот уже более двух столетий во французской и мировой историографии не утихают споры вокруг Французской революции конца XVIII века, высказываются поляр­ные суждения о ее вождях, характере и движущих силах, но особенно о ее якобинском этапе?

Противников робеспьеристов слишком часто упрекают в том, что они-де занимают в своей критике излишне «моралистическую» позицию, а политика, как таковая, по сути своей, вообще аморальна и безнравствен­на. И здесь со всей остротой встает вопрос о гуманистических или мораль­но-нравственых аспектах революции. А ведь именно пренебрежение этими аспектами революции (французской, в частности) не только принижает, но и подрывает, как свидетельствует богатый исторический опыт, значение самих революций как инструмента и средства освобождения и обновления человечества. Фактически этим отрицается высокая идейность и благород­ная направленность революции, на которую претендуют обычно ее лидеры.

Невозможно поэтому согласиться с мнением известного исследователя истории Великой французской революции А. 3. Манфреда, который писал: «Когда иные из политиков или историков молитвенно складывают руки, или возносят очи к небу, или иными жестами безмолвного отчаяния выра­жают свою скорбь по невинно погибшим душам, когда они клянут в крово­жадной жестокости Робеспьера или Сен-Жюста, изображая их ненасытны­ми демонами смерти, — все это должно быть отброшено как сознательное, насквозь лживое лицемерие, как попытка переложить на других вину за преступления, к которым были причастны их предки или они сами.

За возникновение терроризма как средства политики, политической практики ответственность несут не якобинцы, а их противники. Для якобин­цев революционный террор был, повторим в последний раз, лишь ответной мерой» 10.

Такая «логика», целиком построенная на признании «революционной целесообразности террора», которую, кстати сказать, каждый революци­онер понимал по-своему, абсолютно произвольно и беспринципно, «об­лагораживает» любого террориста-революционера, допускающего такие «ничтожные слабости и просчеты», как попытку поставить интересы рево­люции выше прав и свобод личности. В «революционное сознание» внедря­ются убеждения, что «цель оправдывает средства», «лес рубят — щепки летят», «победителей не судят» и др. Рассматривать террор как «спаситель­ное средство», даже когда он превращается в жесточайший инструмент непримиримой борьбы со всяким инакомыслием, означает — не более и не менее— сознательно потворствовать грубейшим нарушениям демократи­ческих прав и свобод личности.

Было бы, разумеется, неправильным утверждать, что вожди россий­ской социал-демократии, в том числе и большевики, полностью разделяли взгляды и политическую линию якобинцев, включая и их отношение к тер­рору и насилию. В речи на заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, проходившем спустя несколько дней после ок­тябрьских событий, Ленин, стремившийся выбить из рук противников аргументы, что большевики-де намерены повторить на российской почве якобинский эксперимент, писал: «Нас упрекают, что мы применяем террор, но террор, какой применяли французские революционеры, которые гильо­тинировали безоружных людей, мы не применяем и, надеюсь, не будем

применять» 11. Это было явное лукавство. На самом же деле Ленин и боль­шевики не только восторгались робеспьеристами, но и рассматривали их как прямых предшественников революционной социал-демократии, при­зывали своих сторонников поступать так как якобинцы, беспощадно, «по-плебейски» разделываться с монархией и аристократией, «беспощадно уничтожая врагов свободы, подавляя силой их сопротивление» 12, Яснее, пожалуй, не скажешь.

В советской историографии якобинская диктатура откровенно идеали­зировалась, проявившиеся в ходе французской революции серьезные соци­ально-политические, идейные и морально-нравственные противоречия на­рочито затушевывались, а террор старались оценивать самыми возвышен­ными эпитетами. Все это было рассчитано на то, чтобы всячески превознести героев Октябрьской революции, оправдать любые их действия, в том числе насилие и террор, сопутствовавшие этой революции (как и последовавшей за ней Гражданской войне). Конечно, и в не лучшие для советской исторической науки времена были историки, которые придер­живались иных взглядов и выступали против крайне упрощенных схем, исключавших саму возможность постановки вопроса о недооценке якобин­скими вождями, как и руководящим ядром Октябрьской революции, важ­ности демократических преобразований. Однако эти голоса не были ус­лышаны да и не они определяли погоду в «историческом цехе», где царили совсем другие порядки и иные нравы 13.

Сдержанно-настороженное отношение ко многим аспектам октябрь­ских событий со стороны не только их откровенных противников, но и некоторых их сторонников, можно объяснить, как это ни покажется странным, международным влиянием Октябрьской революции, а также открывавшейся возможностью ее активного взаимодействия с зарубеж­ными, прежде всего европейскими, революционными силами. Едва ли не самое главное беспокойство вызывало то обстоятельство, что Октябрьская революция, порожденная мировой войной, многое позаимствовала из ар­сенала средств и методов, применявшихся в ходе боевых действий. Револю­ция отождествлялась с мировой революционной войной, а России с ее необъятной территорией отводилась своего рода роль военного плацдарма для развертывания этих сражений.

Реальность такой перспективы связывалась по крайней мере с двумя факторами. Во-первых, у большевиков довольно рано стала проявляться мессианская идея: стремление «осчастливить» народы соседних с Россией государств, навязать им русскую модель революции, даже если последняя и не отвечала особенностям революционно-освободительного процесса в этих странах. Во-вторых, социалистическая революция, как считали боль­шевики, нуждалась во внешней поддержке, соединении с мировой пролетар­ской революцией. Только при этом условии допускалась возможность перестроить Россию на социалистический лад.

Мировая социалистическая революция и мессианство — это две сторо­ны одной медали. Вместе с тем ставка на мировую пролетарскую револю­цию преследовала еще одну цель: приглушить критику Октябрьской рево­люции, исходившую как от внутренних, так и особенно внешних сил, выступавших против грубейших нарушений демократических норм и прин­ципов, принимавших в революционном экстазе все более массовый и опас­ный характер.

Тема «Революция и демократия» — вот тот оселок, на котором ис­пытывались и испытываются на прочность различные идеи, модели и схе­мы, связанные с восприятием и оценкой Октябрьской революции, а также с путями и формами дальнейшего развития ее принципов, целей и задач. Не желая признавать за октябрьскими событиями статус величайшего социаль­но-политического события XX века, их критики как прежде, так и теперь делали и делают упор главным образом на недостаточную связь этих событий с демократическими ценностями и гуманистическими аспектами. Ни в год революционных потрясений, ни в последующий период развития русской революции не было недостатка в авторах, склонявшихся к мысли, что Октябрьскую революцию следует рассматривать как еще один барьер, искусственно воздвигнутый на чрезвычайно узком пути, ведущем к демо­кратизации российского общества, а это, по их мнению, обязательно долж­но было привести к уничтожению с таким трудом появившихся на свет и весьма слабых ростков молодой российской демократии.

Большевиков обвиняли, что они идут напролом, не считаясь с объек­тивными условиями общественного развития России, постоянно пытаются форсировать события. Как отмечал один из первых историков русской революции, ее летописец H. Н. Суханов, все российские социалистические силы, к которым относились не только большевики, но и эсеры, меньшеви­ки и даже левое крыло кадетской партии, считали, что «надо держать курс на радикальный политический переворот» 14, хотя полной ясности, во что он выльется и какими будут его программа и форма, у них не было. Успех Февральской революции во многом был обеспечен именно тем, что между социалистическими силами и течениями наметился определенный комп­ромисс и выработался своего рода консенсус, и с этим, по мнению Сухано­ва, должна была считаться каждая социалистическая партия и ее лидеры, если они действительно думали о благе России и ее народа.

Однако после Февраля ситуация на российской политической сцене стала резко меняться. Новая власть оказалась практически очень слабой, неспособной выполнить возложенные на нее задачи. Режим Керенского и керенщина дали зеленый свет Октябрьскому восстанию, которое, как писал Суханов, «доселе клеймят военным заговором и чуть ли не дво­рцовым переворотом», хотя фактически у него «не было врага», как и не пришлось вести массовые действия, боевые сражения, строить бар­рикады 15.

Критика Суханова, как и многих других представителей социалистичес­ких партий и течений, была направлена не против того, что большевики решительнее и практически грамотнее других воспользовались создавшейся ситуацией, заявив свою претензию на обладание властью в стране. Неприем­лемы были формы и цели большевистской власти. Больше всего беспокоила судьба демократии, без полного и широчайшего развития которой России не суждено было подняться с колен. Первые же действия новых правителей по свертыванию тех немногих демократических завоеваний, которые только-только начали пробиваться сквозь суровую почву российской действитель­ности, вызвали резко негативное к себе отношение практически со стороны всех небольшевистских сил и течений, расценивших эти поползновения как попрание всех прежних согласованных договоренностей и соглашений. Осо­бенно их возмущал роспуск Учредительного собрания, в чем Суханов, как и другие, усмотрели «азиатское вероломство вождя» 16, т. е. Ленина.

Вполне осознанный откат от позиций по такой ключевой проблеме, какой является органическая взаимосвязанность социализма и демократии, как и прямое их противопоставление и противостояние, с первых же дней революции в конечном счете оказалось главной и решающей причиной, которая и спустя 70 с лишним лет дала о себе знать и привела сначала к разложению, а затем и к распаду великого государства. А все начиналось, казалось бы, с не очень-то значительного обстоятельства — разрыва между словом и делом, который с каждым годом становился все более глубоким и опасным.

Это была самая существенная и тяжелейшая, после Великой француз­ской революции, плата за историческое беспамятство и пренебрежительное отношение к фундаментальным основам и принципам революции. Наказа­ние за это рано или поздно должно было наступить. История XX века не раз свидетельствовала, что ни один политический режим и никакой государ­ственный деятель, как бы умело и изобретательно они ни манипулировали общественным сознанием с целью якобы демократического оформления недемократической по своей сути системы власти, не могли сохранять ее в течение более или менее длительного периода.

Поражение нацизма в Германии и Италии, франкизма в Испании, милитаризма в Японии, колониальных режимов в Азии и Африке, военных диктатур в Латинской Америке и многие другие факты — яркие тому свидетельства. «Игры в демократию» неизбежно заканчивались политичес­ким банкротством тех, кто пытался использовать ее только для видимости, для политической маскировки. Чем хуже усваиваются эти исторические уроки и чем жестче меры, применяемые для укрощения демократии, тем тяжелее социальные и политические последствия подобных экспериментов. Явная недооценка якобинцами демократии в том обществе, которое они собирались построить, и стала камнем преткновения, преодолеть который им было не под силу, что и привело к резкому изменению всего хода Французской революции: к отступлению и отказу французских революци­онеров от ими же провозглашенных идеалов и целей.

Нечто похожее произошло и с большевиками, но в других условиях — уже в самом начале революции. И больше они не стремились к попыткам соединить демократию и социализм. Трудно сказать, на что, собственно, рассчитывали большевики, предпринимая столь рискованный во всех от­ношениях эксперимент, грубо разрывая и без того очень тонкую нить, связывавшую одно с другим. Вряд ли это можно объяснить их маниакаль­ной ненавистью к России, ее истории, культуре, религии, национальным традициям и обычаям, наконец, к самой ментальности русского народа или же чувством, которое они питали к обоим прежним режимам и своим политическим противникам, и уж тем более желанием Ленина отомстить за своего казненного царем Александром III старшего брата. Этот феномен трудно объяснить чем-либо иным, кроме, пожалуй, неумолимой и необуз­данной жажды власти, которая затемняла рассудок. Какой же надо было обладать самоуверенностью, чтобы сознательно идти на полный разрыв со своими недавними союзниками, пусть и не во всем надежными, и не бояться оказаться в полной политической изоляции, лицом к лицу с множеством невероятно сложных экономических, политических, социальных, идеологи­ческих проблем, требовавших неотложных и непривычных решений!

В те революционные дни многие политические деятели, в том числе

и большевистские, понимали ошибочность тактики, которая искусственно возводила преграды на пути к демократизации российского общества. Они справедливо полагали, что по мере развития революции трудности и кон­фликты могут возрастать и решение их потребует гораздо более тяжелых и дорогих издержек. Настораживало и то, что такое понимание характера и направленности русской революции, все более очевидный отход ее от демократических начал может привести к разрыву органических связей исторических эпох и поколений, забвению собственно российской истории. Немалое значение имело и то, что последней собственно отводилась роль «предыстории», а подлинная история России должна была начинаться лишь с октября 1917 года. Даже в наши дни некоторые авторы пытаются от­делить советский период от всей остальной российской истории, именуя его «советской цивилизацией», возникшей и существовавшей как бы в стороне, стоящей особняком по отношению к единой российской цивилизации и бо­лее того противостоявшей последней Подобные «теории» могут воз­никать лишь на очень сомнительной почве, только при отрицании своих исторических корней. Это прямой результат непонимания самой сути поня­тия «цивилизация». Сейчас уже вряд ли кто-нибудь станет отрицать, что цивилизация — это прежде всего совокупность черт и признаков, склады­вавшихся на протяжении многих веков и относящихся ко всему народу, а не к отдельной его части или классу, даже если последнему и удается навязать обществу свою диктатуру. Цивилизация — это системная целостность, образующаяся из вполне определенных культурных и духовных ценностей, существующих вне зависимости от классовых, а тем более партийных или идеологических и иных привходящих элементов. Если бы с победой каждой революции возникала новая цивилизация, то человечество уже давно бы лишилось своего драгоценнейшего отличительного признака — индивиду­альности и неповторимости, уникальной идентификации культуры данного народа, той совокупности черт и особенностей, которая собственно и сос­тавляет устойчивую общенародную общность — цивилизацию.

Величие и значение социальной революции определяются не только тем, насколько глубоко, последовательно и качественно изменяется общест­во, но и теми национальными и интернациональными целями, которые она ставит перед собой. Французскую революцию конца XVIII века называли «великой» именно потому, что она провозгласила такие цели и идеалы, которые содержали фундаментальные ценности, имеющие всеобщий харак­тер, отражавшие настроения передового человечества, выступавшего за социальное освобождение и нравственное обновление всего человечества. Она являлась великой еще и потому, что, как заметил Ленин, дала всему миру «такие устои буржуазной демократии, буржуазной свободы, которые были уже неустранимы» 18. Эти устои и сегодня занимают существенное место в ряду признаваемых всеми или по крайней мере большинством народов мира ценностей, определяющих нравственные принципы и нормы общественной жизни, которых придерживается весь современный цивилизо­ванный мир.

Что же касается Октябрьской революции, то с сожалением следует признать, что провозглашенные ею социалистические идеалы и цели, имев­шие к тому времени широкую поддержку не только в России, но и во всем мире, не стали столь же «неустранимыми устоями» и поэтому не обрели всеобщей притягательной силы. Возможно, правы были те, кто

воспринимал Октябрьскую революцию прежде всего как чисто националь­ное явление и считал, что совершившаяся в России, она не обладает достаточно ярко выраженным демократическим характером. Это обсто­ятельство, по-видимому, и не позволяло ей осуществить подлинный прорыв во всех сферах общественной и государственной жизни страны и в сжатые сроки решить задачи, которые требовали гораздо больших исторических сроков. Впрочем, другие, напротив, полагали, что всем трем русским революциям не доставало как раз национальных черт именно в силу того, что они испытали на себе сильнейшее влияние внешних факторов. Примеча­тельно, что обе стороны в этом споре сходились в признании того, что вооруженное восстание в Петрограде и триумфальное шествие советской власти по необъятным просторам огромной страны можно, хотя и с некото­рой оговоркой, рассматривать как общедемократические движения со всеми вытекающими отсюда характеристиками и оценками.

Нынешние споры о причинах и характере Октябрьской революции носят не менее острый характер, чем в осенние дни 1917 года. Тогда настойчивые призывы к вооруженному восстанию часто наталкивались на сдержанное сопротивление тех, кто не был согласен с тем, что Россия будто бы давно созрела и даже перезрела для революции. Особенно резко отстаи­вал этот тезис Л.Д. Троцкий, решительно поддерживавший Ленина и не­истово веривший в успешную реализацию своей теории «перманентной» (непрерывной) революции, которую он без лишней скромности именовал «своеобразной и знаменательной», а себя причислял к теоретическим истол­кователям Октябрьской революции.

В оценке сложившейся к октябрю 1917 года в России революционной ситуации, как и в выработке курса на немедленное пролетарское восстание в Петрограде, между Лениным и Троцким существовало полное взаимо­понимание. Оба они довольно резко критиковали коллег, в том числе и членов ЦК РСДРП(б), в большинстве своем не разделявших эту точку зрения и считавших, что в России для социалистической революции время еще не наступило. Одни члены ЦК вообще противились восстанию, другие полагали, что момент для него еще не наступил, третьи занимали выжида­тельную позицию. Вспоминая впоследствии об этом противостоянии, Троц­кий писал, что никто до этого, кроме Ленина и, разумеется, его самого, «так властно и обнаженно не ставил задачу вооруженного переворота» и так не бичевал «тех большевиков, которые не понимают своего интернациональ­ного долга» 19.

Этих двух самых влиятельных в ту пору большевистских вождей, руководителей Октябрьской революции объединял общий взгляд на петро­градское восстание как на начало и составную часть мировой социалис­тической революции, и, конечно, как на стимулятор к возникновению последней, ее развитию и расширению. При этом Троцкий разделял и ак­тивно поддерживал исходную позицию Ленина, рассматривавшего захват власти в России в качестве своего рода толчка сначала к европейской, а затем и к мировой революции, которая будет иметь несравненно большее значение для судеб всего человечества, чем для отсталой России. Для Троцкого это был «момент истины», реальная возможность осуществить на практике идею «перманентной» революции, которую он связывал не только с ликвидацией в России абсолютизма и крепостничества, но и с началом все более нарастающих социальных столкновений, восстаний, непрекращаю­-

щихся атак пролетариата на политические и экономические привилегии господствующих классов в мировом масштабе.

Разногласия в большевистском руководстве по вопросу об отношении к Октябрьской революции Троцкий пытался объяснить различием мировоз­зренческих подходов. Тогдашних партийных лидеров он делил на «тео­ретиков», к которым, естественно, относил и себя, и «практиков», которых презрительно именовал носителями «идей патриотического реформизма». «Придти априорно к идеям Октябрьской революции, — с нескрываемым снобизмом писал Троцкий, — можно было не в Сибири, не в Москве, даже не в Петрограде, а только на перекрестке мировых исторических путей. Задачи запоздалой буржуазной революции должны были пересечься с пер­спективами мирового пролетарского движения, чтобы оказалось возмож­ным выдвинуть для России программу диктатуры пролетариата. Нужен был более высокий наблюдательный горизонт, не говоря уже о более серьезном вооружении, чем то, каким располагали так называемые русские практики партии» 20.

На самом же деле разграничительная линия, которую произвольно намечал Троцкий, проходила не столько по вопросу о предстоящем воору­женном восстании (хотя серьезность этих разногласий нельзя недооцени­вать), сколько по таким принципиально важным вопросам, как соотноше­ние национального и интернационального в развитии русской революции, вера большевиков в способность Октябрьской революции изменить ход общественного развития в России, направить ее по социалистическому пути, или же для строительства социалистического общества следует дожидаться мировой революции, для которой Октябрь был бы всего лишь плацдармом, своеобразным трамплином. Эти проблемы были действительно и очень острыми, и весьма чувствительными. Они такими и оставались достаточно длительное время, пока в партии и ее руководстве шел спор о возможности построения социализма в одной отдельно взятой стране.

Возможно, позиция большинства руководящего состава партии, весьма настороженно относившегося к ленинскому плану подготовки пролетарской революции, была продиктована тем, что слишком большой акцент делался на внешние факторы и слабо учитывались внутренние условия. Отсюда и возникало желание рассматривать русскую революцию не как продукт внутреннего развития, а как своего рода пороховую бочку, способную взорвать мировой капитализм и разжечь всемирный рево­люционный пожар.

Еще один аспект, объясняющий именно такое поведение партийного руководства, был связан с нечеткой позицией теоретиков большевизма по ключевому вопросу — о переходе России на рельсы социализма в случае победы пролетарского восстания в Петрограде. Во всяком случае, до апреля 1917 г. никто из русских марксистов, по словам того же Троцкого, вообще не верил в возможность построения социалистического общества в одной отдельно взятой стране, а тем более в России. Более того, считалось невозможным, что русские рабочие сумеют завоевать власть еще до того как в более передовых странах не будет установлена диктатура пролетари­ата. По мнению Троцкого, революционный процесс в России должен раз­виваться по следующей схеме: «Русская революция может развязать и, по всей вероятности, развяжет пролетарскую революцию на Западе, что, в свою очередь, обеспечит социалистическое развитие России» 21. Он был

убежден, что русская революция может привести к социализму, лишь приняв международный характер; без прямой поддержки европейского пролетариата «рабочий класс России не сможет удержаться у власти и пре­вратить свое временное господство в длительную социалистическую дик­татуру» 22.

Столь отчетливо выраженный международный акцент в позиции боль­шевистской партии по вопросу о характере предстоящей революции порож­дал всевозможные слухи и толки. В частности, упорно циркулировала молва о том, что враждебные России государства щедро финансировали революционные силы и движения, подрывавшие великую державу. Ми­нистр иностранных дел царского правительства С.Д. Сазонов утверждал, ссылаясь на уверения одного из лидеров немецкой социал-демократии Э. Берштейна, что Германия выделила на нужды русской революции 70 млн. марок 23. П.Н. Милюков, которого никак нельзя заподозрить в сим­патиях к большевикам и их лидерам Ленину и особенно Троцкому, излагает этот вопрос несколько иначе. В его книге «История второй русской револю­ции», которую автор начал писать в 1918 г., находясь под свежими впечат­лениями от октябрьских событий, приводятся более скромные цифры. Речь идет о 207 000 марок и 400 000 крон, которые в те дни Германия через свои подставные фирмы в других странах, в частности, в Швеции перевела в распоряжение Ленина и Троцкого для закупки оружия и доставки его в Россию. Милюков в своей книге говорит о «солидной германской помощи деньгами и оружием», которая будто бы шла на поддержку большевиков, не исключая, впрочем, и полностью фальсифицированного характера до­кументов, на которые ссылались российские официальные лица и которые распространялись в прессе, хотя и считал, что большевики перешагнули через определенную черту совести и морали 24.

По словам Суханова, к распространению слухов о германской помощи большевикам, как и к инсинуациям, связанным с возвращением Ленина в Петроград в апреле 1917 г. через Германию в запломбированном вагоне, приложил усилия и сам Милюков, который как министр иностранных дел Временного правительства направил телеграммы союзным государствам с настоятельной просьбой принять все меры, чтобы не допустить возвраще­ния русских эмигрантов на родину. Когда об этом стало известно широкой российской общественности, то в газетах, как отмечает Суханов, были опубликованы заявления тех, кто видел милюковские телеграммы, в част­ности, в российской миссии в Копенгагене, и запрашивал Милюкова, не подложные ли эти телеграммы. Однако министр предпочел отмолчаться. Говоря о том, что у русских эмигрантов не было ни малейшей возможности добраться до России иными путями, не пользуясь услугами германских властей, Суханов добавляет: «Каждому понятно, что германские власти, идя в данном случае навстречу интересам русских граждан, преследовали при этом исключительно свои собственные интересы: они, конечно, спекули­ровали на том, что русские интернационалисты в условиях революции расшатают устои русского империализма, а затем оторвут Россию от грабителей-союзников и толкнут ее на сепаратный мир... Русские интер­националисты-эмигранты отдавали себе полный отчет в настроении гер­манских властей и по достоинству оценили источник их милости» 25.

Но вернемся к Октябрьской революции, споры о которой продолжают­ся и поныне. Разграничения в этих спорах пролегают не только между

пониманием и толкованием изначально заложенных в русской революции двух тенденций: внутренней, связанной с усилиями, направленными на построение социализма в одной отдельной стране — России, и внешней, имевшей главной целью подталкивание мировой пролетарской революции, от успеха или неуспеха которой должен был прямо зависеть успех социалистичес­кого эксперимента в России, превращавшейся таким образом в своеобразный опытный полигон. Для вдохновителей и сторонников второй тенденции Октябрьская революция являлась войной, без которой никакие революцион­ные задачи и цели не могут быть достигнуты. Столь откровенные абсолютиза­ция и восхваление войны приводили некоторых теоретиков Октябрьской революции к суждениям и выводам, вообще не оставлявшим места для созидательной деятельности. Один из таких партийных теоретиков Н. И. Бухарин уверял, что грандиозный мировой переворот, который непре­менно наступит после Октября, будет включать в себя как оборонительные, так и наступательные войны со стороны победоносного пролетариата. Причем предпочтение должно отдаваться именно наступательным войнам, которые, по его словам, будут все более и более принимать характер гражданских войн, «переходящих в организованную классовую войну», разворачивающуюся как внутри страны, так и на международной арене, победа которой будет означать восстановление единства общества на началах его полного «деклассирования». Тогда только и наступит «полный безгосударственный коммунизм» 26.

В эпоху наступательных войн, начавшуюся с победой Октябрьской революции, только невероятно наивные и простодушные люди могут, убежденно считали партийные теоретики, ставить вопрос о демократии, которую все чаще и откровеннее стали отождествлять с диктатурой, причем даже не рабочего класса и не правящей партии, а стремительно нарождавше­гося «нового класса». Известный югославский политик и политолог М. Джилас, внимательно изучавший историю Октябрьской революции и рез­ко критиковавший ее негативные последствия, в работе «Новый класс», опубликованной в 1957 г., относил к этому классу «политическую бюрокра­тию», которая шла к власти лишь для того, чтобы установить свое собствен­ное господство над обществом 27. «Новый класс», пишет Джилас, коренится в самой партии, а точнее в ее ядре. Он создается и формируется сверху — партийными вождями, которые обеспечивают его господство в обществе и его собственность. Эта партийно-государственная бюрократия особого типа выступает как главная опора власти. По мысли Джиласа, зарождение и укрепление «нового класса» стало неизбежностью, поскольку и после победы Октябрьской революции продолжала действовать одна из самых негативных ее сторон — насильственная 28.

Процесс формирования и укрепления «нового класса» в лице правящей привилегированной партийно-государственной элиты — номенклатуры — происходил в условиях, когда действовала официальная партийная установ­ка, исходившая из ложного тезиса, простого и понятного широкой массе, все еще находившейся под психологическим воздействием недавних рево­люционных событий и слепо верившей в справедливость слов, будто по мере продвижения к социализму классовая борьба неизбежно будет усили­ваться. Все это выдавалось как продолжение штурма мирового капитализ­ма, начало которому положила Октябрьская революция.

Конечно, при таком подходе сама постановка вопроса о развитии демократии, которая считалась продуктом и атрибутом ненавистного

буржуазного строя, и различных формах ее проявления выглядела странной и отвлеченной. Отбрасывая саму мысль о демократии, считая ее нелепой и вредной в революционную эпоху, насыщенную гражданскими и прочими войнами, Бухарин писал: «Какую область ни взять, всюду и везде мы видим одно и то же: общенациональные, «общедемократические» инсти­туты немыслимы, при данном соотношении сил они невозможны». «При данном соотношении сил»... Очень существенная оговорка! Ее можно понимать и трактовать и в том смысле, что о демократии можно говорить лишь тогда, когда соотношение сил будет в пользу большевиков. А пока это соотношение невыгодно новой власти, а «эпоха прямого штурма капиталистической крепости и подавления эксплуататоров» еще далеко не завершилась, то «только убогий мещанин может довольствоваться рассуждениями о «защите меньшинства»29. Это «меньшинство» проще ликвидировать, чем думать о защите его политических и иных прав и свобод. Так, собственно, большевики и поступали со всеми, кто хоть в чем-то осмеливался не согласиться с официальной линией партии, кстати сказать, далеко не всегда отличавшейся последовательностью, не говоря уже об особенной нравственности и честности, в том числе и в от­ношении к своим бывшим политическим союзникам.

Суханов воспроизвел любопытный разговор, состоявшийся на второй день после победы Октября у него с Л. Б. Каменевым, который, как и боль­шинство ЦК РСДРП(б) выступал против проведения вооруженного восста­ния в Петрограде. Диалог был достаточно выразительным. Он свидетель­ствовал не только о том, как быстро большевистские лидеры изменили свою позицию по вопросу о коалиции всех социалистических сил (а возмож­но, они и не изменили ее, а просто раньше скрывали свои подлинные цели).

Беседа проходила в буфете Смольного в перерыве между заседаниями Съезда советов, на котором обсуждались и принимались первые декреты советской власти. «Из переполненного толпой коридора,— пишет Суханов, — я попал в буфет. Там была давка и свалка у прилавка. В укромном уголке я натолкнулся на Каменева, впопыхах глотающего чай:

— Ну что же, стало быть, вы одни собираетесь нами править?

— А вы разве не с нами?

— Смотря по тому, в каких пределах и смыслах. Вот только что, во фракции левых эсеров, я убеждал всеми силами препятствовать вам ус­тановить диктатуру вашей партии...

Каменев рассердился:

— Ну если так, о чем же нам с вами разговаривать! Вы считаете уместным ходить по чужим фракциям и агитировать против нас...

— А вы считаете это неприличным и недопустимым? — перебил я. — Быстро! Стало быть, своим правом слова я не могу пользоваться в любой аудитории? Ведь если нельзя в Смольном, то нельзя и на заводе...

Каменев сейчас же смягчился и заговорил о блестящем ходе пере­ворота: говорят, Керенскому удалось собрать совсем ничтожную и не­опасную армию...

— Так вы окончательно решили править одни? — вернулся я к прежней теме. Я считаю такое положение совершенно скандальным. Боюсь, что, когда вы провалитесь, будет поздно идти назад...

— Да, да, — нерешительно и неопределенно выговорил Каменев, смот­ря в одну точку.

— Хотя... почему мы, собственно, провалимся? — так же нерешитель­но продолжил он».

Изложив содержание этой краткой беседы, Суханов сделал любопыт­ное добавление: «Каменев был не только посрамленным ныне противником восстания. Он был и противником чисто большевистской власти и сторон­ником соглашения с меньшевиками и эсерами. Но он боялся опять быть посрамленным. Таких было немало...» 30.

Как известно, в легкую победу большевиков не верили не только их политические союзники, в частности, эсеры и меньшевики, но и сами вожди Октябрьской революции, заметно нервничавшие, несколько раз менявшие сроки восстания, ясно осознававшие, что любое промедление грозит им, что они окажутся в положении обанкротившейся политической силы и в один момент лишатся доверия и поддержки широких масс. Именно возможность столь неприятного для себя исхода побудила Троцкого заявить: «Если бы большевики не взяли власть в октябре-ноябре, они, по всей видимости, не взяли бы ее совсем» 31.

Практически все участники октябрьских событий, их наблюдатели и ис­следователи сходятся во мнении, что революционные события развивались необычайно стремительно, как будто по специально разработанному сцена­рию, и победа наступила настолько неожиданно и быстро, что, казалось, на пути к ней вообще не существовало никаких препятствий, в том числе и такого, как сопротивление со стороны Временного правительства. Прав­да, некоторые исследователи видят в этом факте закономерный результат, к которому Россия шла на протяжении едва ли не всей своей многовековой истории, и чуть ли не все потрясавшие страну народные, революционные, освободительные движения и другие течения, когда-либо происходившие на ее территории, были ничем иным, как подготовкой победоносного воору­женного восстания петроградского пролетариата. Это, заключают они, было не только веление времени, но и проявление исторической судьбы, фатальной предопределенности, не оставлявшей России иного выбора. Впрочем, в такую историческую неизбежность, как и в революционную целесообразность, похоже, не очень-то верили сами вожди Октябрьской революции, иначе бы они не форсировали так энергично развитие событий.

Как отмечал Милюков, накануне Октябрьской революции в печати самых различных направлений высказывалось почти всеобщее мнение: большевики или не решатся взять власть, не будучи уверены, что смогут утвердить ее, или, если возьмут, то продержатся лишь короткое время. По его словам, только в некоторых политических кругах этот эксперимент находили желательным, и то лишь в том смысле, что это может помочь «навсегда излечить Россию от большевизма». Что касается партии кадетов, то, как писал Милюков, ее упрекали в том, что она препятствовала успеху большевиков и тем самым затягивала неизбежный революционный процесс и связанную с этим дезорганизацию страны.

Таким образом, происходило как бы столкновение двух противопо­ложных взглядов на развитие революционного процесса в России: одни считали, что развитие идет вполне закономерно и естественно, и никакие внешние воздействия не могут остановить его или свернуть с верной дороги. Другие столь же уверенно заявляли, что революционное движение, руководимое большевиками, независимо от временных успехов, обречено на поражение. Поэтому надо всячески способствовать захвату власти

большевиками, чтобы навсегда отлучить их от российского освободитель­ного движения. Однако такой подход не имел ни малейшего шанса на успех: его сторонники, выдавая желаемое за действительное, не учитывая того, что победа Октябрьской революции была обеспечена прежде всего обреченнос­тью существовавшего режима на поражение и слабостью политических сил, противостоявших большевикам на пути их продвижения к власти. Это дало Милюкову повод утверждать, что Керенского не хотели защищать ни его враги, ни его друзья: «Злой рок судил, чтобы в ту минуту, когда нужно было собрать все силы на защиту русской
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   22

Похожие:

К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconРусь Древняя и Удельная Библиографический указатель
Киевской Руси (09–xi в.), а также период феодальной раздробленности страны (xii–xiv в.). Представлены книги по истории, философии,...
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconАрхитектура Руси X xii в в
Цель и задачи урока: Познакомить учащихся с архитектурой Руси X-XII в в., ее основными чертами
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconВопросы для экзамена по истории отечества
Возникновение государства. Правления киевских князей с Рюрика по Владимира Мономаха. Социально-экономические отношения на Руси. Внешняя...
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconЗадания 1-10: за каждый правильный ответ присуждается 1 балл
Основным внешнеполитическим противником Древней Руси со второй половины XI века стали
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconБиблиография по истории древней руси
Алексеев Ю. Г. Псковская Судная грамота и ее время: развитие феодальных отношений на Руси XIV – xviвв
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconУрок, тема: Культура Киевской Руси в IX-XIII веках
Ознакомления учащихся с достижениями культуры Древней Руси в различных ее отраслях
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconУрок-путешествие Оборудование: карта «Киевская Русь в IХ хi вв.; иллюстрации «Буквицы древнерусского письма»
Цель: показать, что в начале XII века культура Киевской Руси достигла высшего расцвета
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconРазработка урока истории в 6 класе Тема: Культура Древней Руси
Цель: формирование у учащихся целостного представления о Киевской Руси; ее значении в системе европейских и восточных государств
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconВеликое княжество Литовское
В течение столетия после Батыева нашествия на десятков земель и княжество Древней Руси выросли два мощных государства, две новые...
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconПлан работы: Введение Древнерусское государство когда и как Духовная культура
Древней Руси можно считать IX век. Я решил описать культуру Киевской Руси до 1236 года начала татаро-моногольского ига. После этого,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница