К. А. Соловьев C;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века




НазваниеК. А. Соловьев C;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века
страница5/22
Дата25.01.2013
Размер3.67 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

Китайская модель реформ


А. В. Кива

На вопрос о том, что представляет собой «китайский путь» реформ разные исследователи дают разные ответы. Большинство аналитиков разных стран признают, что движение Китая в сторону от социализма осуществляется под руководством коммунистической партии и под флагом строительства социализма. По мнению немецкого ученого С. Хайлмана, выступившего на форуме в Берлине в октябре 2000 г. на тему: «Экономический потенциал и политическая стабильность в Азии», реформы в Китае, осуществляемые правительством вместе с коммунистической партией «в конечном итоге приведут к ликвидации коммунистической партии» Ц

Такая трактовка спорна, и на этот счет требуется отдельный разговор. Но что менее спорно, так это то, что «китайский путь» реформ так или иначе связан с понятием «государственный капитализм», хотя им и не исчерпывается. Как известно в советские времена госкапитализм трактовал­ся и как система мер по ускорению экономического подъема развивающих­ся стран, и как способ достижения расширенного капиталистического вос­производства, и как переходный этап от неразвитого капитализма к социа­лизму. И это последнее, по крайней мере теоретически, имеет непосредственное отношение к Китаю, который официально не отрекся от марксизма, пусть и «китаизированного», и не отказался от строительства социализма. Китайские реформы рядом советских и российских ученых, например, известным экономистом Н. Г. Шмелевым, трактовались как воз­рожденная в китайских условиях форма нэпа. И даже приводились анало­гии, в частности в сфере денежного обращения: наличие двух валют — неконвертируемой и конвертируемой (в Советской России — золотой чер­вонец, в Китае — переводной юань).

Но едва ли не важнейшее сходство состояло в ситуации, которая сложилась в Советской России после политики «военного коммунизма» и в Китае после «большого скачка» и «культурной революции». В обоих


Кива Алексей Васильевич — доктор исторических наук, главный научный сотрудник Института востоковедения РАН.


случаях развитие производительных сил оказалось заблокированным, ре­альной угрозой становился массовый голод, соответственно и массовое недовольство в народе существующим порядком вещей, что и вынудило власти обеих стран осознать пагубность тотального обобществления, а точ­нее, огосударствления собственности и необходимости переходного пери­ода на пути строительства социализма. При этом мы не рассматриваем реальные последствия новой экономической политики в СССР и Китае. Даже с учетом того, что о конечном результате, если так можно сказать, китайского нэпа, судить еще рано. Аналогия еще и в ленинском определе­нии нэпа как «всерьез и надолго» 2. Если рассматривать реформы в Китае после 1978 г. действительно как китайскую форму нэпа, то ленинские слова о том, что нэп — это «всерьез и надолго» относятся больше к Китаю, чем к Советской России, где нэп был свернут вскоре после смерти Ленина.

Итак, стержнем нэпа, если так можно сказать, является госкапитализм, который Н. А. Симония назвал «главным звеном перехода к социализму». Трактуя проблему с позиций марксизма-ленинизма, Симония подчеркивал, что «нэп — это допущение регулируемого государством капитализма, а это означало и повседневную опасность выхода этого последнего из-под кон­троля надстройки. Это означало, что регулирующая роль сама по себе, автоматически еще не предопределяет решения вопроса «кто — кого?». Кто раньше успеет сорганизоваться— капиталисты или Советская власть? — так ставил вопрос В. И. Ленин... Стало быть, необходимо было на практике решить вопрос о допустимом пределе развития капитализма, с одной стороны, и целесообразных рамках, в которых возможно «навязывание» несоциалистическим элементам базиса новых отношений собственности и распределения,— с другой» 3.

В сущности, именно так, во всяком случае сходным образом и во всяком случае поначалу, ставился вопрос и в Китае. Решения 3-го пленума ЦК КПК 11 созыва, состоявшегося в декабре 1978 г., с которым связывают­ся китайские реформы, отнюдь не означали отказ руководства страны от курса на развитие социализма. Они были направлены на исправление того катастрофического положения в развитии страны, к которому привела левацкая политика Мао Цзэдуна, политика «большого скачка» (1958— 1960 гг.) и «культурной революции» (1966—1976 гг.).

Это был такой же прагматический подход к исправлению допущенных ошибок и использованию частной инициативы в целях восстановления экономической жизнедеятельности, как и у Ленина. Последний на X съезде РКП(б), состоявшемся в марте 1921 г., предлагая замену разверстки натура­льным налогом, говорил о необходимости «соглашения между осуществля­ющим свою диктатуру или держащим в своих руках власть пролетариатом и большинством крестьянского населения», подчеркивая при этом, что «соглашение — это понятие очень широкое, которое включает в себя целый ряд мер и переходов» 4

Ленин не раз возвращался к вопросу о государственном капитализме, считая его той фазой развития, которую должна пройти на пути к со­циализму страна с недостаточно развитой экономической и социальной структурой. Так, в апреле 1921 г. в статье «О продовольственном налоге» он писал: «Государственный капитализм был бы гигантским шагом впе­ред... Государственный капитализм экономически несравненно выше, чем наша теперешняя экономика, это — во-первых. Во-вторых, в нем нет для

Советской власти ничего страшного, ибо Советское государство есть го­сударство, в котором обеспечена власть рабочих и бедноты...». А в докладе на IV конгрессе Коминтерна в ноябре 1922 г. Ленин подчеркивал, что «было бы лучше, если бы мы раньше пришли к государственному ка­питализму, а уж затем — к социализму... Государственный капитализм, как мы его установили у нас, является своеобразным государственным капитализмом. Он не соответствует обычному понятию государственного капитализма. Мы имеем в своих руках все командные высоты, мы имеем в своих руках землю, она принадлежит государству» 5. Наверное, то же самое или примерно то же самое могли бы сказать и китайские руко­водители, которые постоянно подчеркивают, что частный сектор является вспомогательным, основой же экономики является государственная и об­щественная собственность.

Что заставило Ленина фактически коренным образом пересмотреть пути и способы построения социализма в стране после Октябрьской рево­люции? Реальная угроза потери власти. Задним числом советские идеологи обосновывали политику «военного коммунизма» как непредвиденный и вы­нужденный шаг, продиктованный необходимостью спасения революции. Но тогда возникает вопрос зачем большевики поощряли политику немед­ленной социализации и даже «коммунизации» — создание коммун, напри­мер? И почему тогда Ленину пришлось как бы оправдываться за переход к политике нэпа? Ленин говорил, что в своей политике большевики слиш­ком забежали вперед, оторвались от масс, вызвав недовольство не только крестьян, но и немалой части рабочих, что таило в себе опасность для революции. В своих последних работах он уже делал акцент на необ­ходимость длительного переходного периода на пути строительства социа­лизма в условиях такой не очень развитой страны, как Россия, и когда мировая революция, как он считал, задерживается.

И, кто знает, не уйди Ленин из жизни так рано или окажись во главе партии не Сталин, а, скажем, Бухарин (который под влиянием политической практики после Октябрьской революции сильно «поправел» и, кстати ска­зать, его лозунг «Обогащайтесь!» был воспроизведен китайскими рефор­маторами) вполне возможно, что новая экономическая политика дейст­вительно продолжалась бы целую историческую эпоху. Нэп объективно, по логике развития общественного процесса давал возможность для победы как левой, так и правой тенденции. Если бы на рубеже 1930-х гг. не победила, а потерпела поражение левацкая группировка Сталина, то стро­ительство социализма в СССР наверняка велось бы совсем другими метода­ми и дало бы совершенно другие результаты. В этом случае наверняка другим было бы и понимание социализма. И кто знает, как бы при этом выглядел мир сегодня.

Но в то же время надо признать: как бы ни велика была роль личности в истории, на победу сталинской группировки работали и объективные факторы внутреннего и внешнего порядка. Это и рожденная социалистичес­кой революцией вера широких народных масс в скорое светлое будущее по законам социальной справедливости, без эксплуатации человека человеком. Вера, которая меньше всего связывалась с нэпом, при котором «буржуи «процветали», а «трудящиеся едва сводили концы с концами». Это и глубо­кий кризис старого капитализма, в том числе кризис западной демократии, когда то в одной, то в другой европейской стране появлялись фашистские

партии, а в Италии фашисты уже находились у власти. При том что социалистические идеи были тогда очень популярны в мире, и с марксиз­мом еще не порвали (или полностью не порвали) и многие социал-демокра­тические партии.

Однако если сравнивать нынешнюю экономическую политику Китая с новой экономической политикой Советской России, тем более считать ее разновидностью той, то мы оказываемся в довольно сложном положении. Типологически новая экономическая политика в СССР и Китае, иници­ированные соответственно Лениным и Дэн Сяопином имеют много обще­го, так как проходили в сходных условиях. Начать с того, что социалис­тические революции совершились в странах, в которых, согласно марксиз­му, не было для этого предпосылок — они не прошли капиталистической стадии развития. В данном случае не суть важно, что общий уровень развития предреволюционной России был выше, нежели предреволюцион­ного Китая, в котором к тому же путь прихода к власти коммунистов был проложен не столько в ходе классовой, сколько национально-освободитель­ной борьбы. И там, и там был слабо развит рабочий класс, основную массу населения составляло по преимуществу полуграмотное и просто неграмот­ное крестьянство. И там и там, используя марксистскую терминологию, со стороны революционного авангарда имело место «забегание вперед», при­чем слишком далеко вперед. То есть имело место стремление перескочить объективно необходимые этапы развития, одним махом покончив с капита­лизмом и вступив в этап строительства социализма и даже коммунизма, не имея для этого объективных предпосылок. И там, и там новая экономичес­кая политика, по существу, становилась средством спасения не только страны от экономического краха, а населения — от голода, но и самой революции от поражения. Как и в СССР, в Китае тоже были две тенденции развития страны после смерти Мао Цзэдуна. Левую или левацкую, на­сколько можно судить, представляли те, кто вошел в историю как «банда четырех».

Только и в данном случае, как говорят, аналогии хромают. И хромают не только по сути дела, сколько по части хронологии. В Советской России новая экономическая политика началась через три с половиной года после революции, а реформы Дэн Сяопина — спустя почти три десятилетия. Да и совсем по-другому шли страны к нэпу. После провозглашения 1 октября 1949 г. Китайской Народной Республики ее руководство взяло за образец советскую модель развития. СССР, некоторые другие социалистические страны активно помогали Китаю создавать основы индустриальной базы, содействовали развитию инфраструктуры, там работали многие советские специалисты, а многие китайцы обучались и проходили производственную практику в СССР. Там не было ни «военного коммунизма», ни попыток создания коммун, как это имело место сразу же после Октябрьской револю­ции в России. Там даже к капиталистам, лояльно настроенным к новой власти, относились достаточно гуманно, они получали свою долю прибыли в совместных с государством предприятиях, что, кстати говоря, насторажи­вало советское руководство. Одним словом, КНР неспешно шла по прото­ренному «первой в мире страной социализма» пути в деле социалистических преобразований. Постсталинское руководство, со своей стороны, не под­талкивало Китай к форсированной социализации. Работавшие в окружении Н. С. Хрущева специалисты по Китаю вспоминают, что Первый секретарь

ЦК КПСС, в частности, советовал китайским товарищам ни в коем случае не спешить с коллективизацией сельского хозяйства.

Но вот начались разногласия, трения между партийным руководством СССР и Китая, в том числе по вопросу разоблачения культа личности Сталина. Началось и соперничество за лидерство в международном комму­нистическом движении. Сказались и некоторые другие моменты. Так, после смерти Сталина Мао Цзэдун считал, что именно он является главным теоретиком марксизма-ленинизма и уж ни в коей мере не Хрущев. Развер­нулась острая полемика по вопросам теории и особенно вокруг тех «нова­ций» в марксистской теории, которые так или иначе были связаны с именем Хрущева. И в 1958 г., как бы в пику «ревизионисту» Хрущеву, Мао Цзэдун фактически возвращается к левацкой политике Сталина конца 1920-х — начала 1930-х годов. Начинается реализация политики «большого скач­ка» — форсирование темпов экономического роста весьма сомнительными способами (как, например, посредством создания кустарным способом в городах и деревнях печей по выплавке низкокачественной стали), полное обобществление средств производства, ликвидация сельскохозяйственных кооперативов и создание на их месте «народных коммун» и т. д.

В китайском руководстве и соответственно в прессе стали говорить о том, что Китай первым в мире построит коммунизм, и это «светлое будущее», так сказать, уже не за горами. Не успела страна придти в себя после этой авантюры, нанесшей огромный ущерб развитию национальной экономики и обернувшуюся голодом для десятков, если не сотен милли­онов, людей, как в 1966 г. началась «культурная революция» — еще более авантюрная затея откровенно экстремистского толка. Затея, которая не только привела к дезорганизации производства и управления в самом Китае, но и породила много острых конфликтных ситуаций за его предела­ми, поскольку распространение в мире идей «культурной революции», создание организаций, берущих на вооружение леворадикальные идеи Мао и нередко переходящих к вооруженной борьбе за свержение существующих «буржуазных» режимов, стало государственной политикой Пекина. Маоизм стал синонимом экстремизма. И эта политика с разной степенью интенсив­ности продолжалась вплоть до смерти Мао Цзэдуна (1976 г.).

Другими словами, после «большого скачка» и «культурной революции» ситуация в Китае многими своими чертами напоминала ситуацию в совет­ской России после «военного коммунизма». И с этой точки зрения дейст­вительно можно сравнивать экономическую политику Дэн Сяопина с новой экономической политикой Ленина.

Через какие этапы проходило формирование новой экономической политики Китая? Начало ей положили решения 3-го пленума ЦК КПК 11 созыва, состоявшегося в декабре 1978 года. Тогда ставилась исключительно прагматическая задача подобная той, которую должен был решить и решал нэп в советской России. Раскрепостить развитие экономики посредством допуска в определенных рамках товарно-денежных отношений. Ради того, чтобы как можно скорее решить проблему голода, накормить страну и тем самым снять социальную напряженность, которая накапливалась в общест­ве в ходе провальной экономической политики, инициируемой Мао Цзэду-ном. Результаты, как известно, превзошли все ожидания. Буквально за три-четыре года китайские крестьяне, получив в подряд землю, формально принадлежащую коммунам, увеличили в несколько раз производство сель­

скохозяйственной продукция. Тем самым реформы получили широкую поддержку в обществе. И несмотря на это, китайское руководство не спешило с пересмотром марксистских догм. Характерно, что даже когда развитие товарно-денежных отношений набрало силу и, говоря марксист­ским языком, в стране стали появляться капиталистические элементы, на официальном уровне и в прессе говорилось не о капиталистических хозяй­ствах, а о хозяйствах индивидуальных или частных.

Видимо именно практика реформ, ее последствия, причем не только позитивные, но и негативные, подвели их «архитектора» Дэн Сяопина к необходимости дать им теоретическое обоснование, ревизовав ряд прин­ципиальных марксистско-ленинских догм. Дело в том, что наряду с общим улучшением благосостояния населения в стране, давно объявленной социа­листической, в то же время росла социальная поляризация, появлялись богатые люди, которые строили шикарные дома, приобретали дорогие лимузины и пр. И это вызывало возмущение как в народе, так и в рядах КПК. Не все согласны были с такой политикой и в китайском руководстве и прежде всего в партийном. В 1983 г. Дэн Сяопин выдвинул тезис о необ­ходимости «поощрения достижения частью людей зажиточности раньше других». А в 1984 г. в выступлении «О строительстве социализма с китай­ской спецификой» он дал теоретическое обоснование проводимым рефор­мам: «Что такое социализм? Что такое марксизм? Насчет этого у нас раньше было не совсем ясное представление. Марксизм придает наиболь­шее значение развитию производительных сил. Что означает коммунизм, о котором мы говорим? Он означает осуществление принципа: «от каждого по способностям, каждому по потребностям». А для этого требуется, чтобы общественные производительные силы развивались высокими темпами, чтобы было изобилие материальных общественных благ. Поэтому самая коренная задача в период социализма — развитие производительных сил. Преимущества социалистического строя выражаются как раз в том, что производительные силы при нем развиваются более быстрыми, более высо­кими, чем при капитализме, темпами» б. С точки зрения ортодоксальных марксистов это была открытая ревизия марксизма, ибо для них важно то, на какой основе идет развитие производительных сил.

Надо полагать, именно под воздействием авторитета Дэн Сяопина 3-й пленум ЦК КПК 12 созыва (октябрь 1984 г.) сделал акцент на реформу собственности, возведя этот вопрос в ключевой вопрос всей хозяйственной реформы. Два года спустя 6-й пленум ЦК КПК 12 созыва закрепил положе­ние о том, что при социализме необходимы «многообразные экономические уклады», в том числе несоциалистические. Очень важное значение в процес­се формирования концепции рыночных реформ (хотя само это понятие не употреблялось и до сих пор не употребляется в Китае) также имели документы XIII съезда КПК (октябрь — ноябрь 1987 г.). В них, в частности, говорилось о «допущении существования и развития в стране частного хозяйства» I В документы XIII съезда вошел тезис о допущении исполь­зования наемного труда без ограничения численности работников на одном предприятие 8-

Одновременно с реабилитацией частной собственности в условиях со­циализма шел процесс переосмысления социализма как феномена. И здесь важную роль сыграл тезис Дэн Сяопина о том, что строительство социализ­ма в Китао§я сам этот социализм имеет свою специфику. Выдвижение

понятия «начальная стадия социализма» было удачной находкой китайских реформаторов, позволяющая, так сказать, списывать на переходную ста­дию от капитализма к социализму любые отступления от догм марксизма-ленинизма. Этот тезис впервые появился еще в ходе работы 6-го пленума ЦК КПК 11-го созыва (1981 г.), однако развернутое толкование ему дано было именно в документах XIII съезда КПК. В частности, в них под­черкивалось, что только учет того, на каком этапе исторического развития находится китайское общество, может позволить партии выработать пра­вильную стратегию и тактику в рамках строительства социализма с ки­тайской спецификой. В тех же документах XIII съезда появился мно­гозначительный тезис: «Все, что отвечает интересам народа, диктуется социализмом и допускается им»9. Здесь в полной мере проявился пра­гматизм китайского руководства. В самом деле, у нас даже в период горбачевской перестройки не ставился так вопрос, как он был поставлен на XIII съезде КПК.

Но практически каждая глубокая реформа так или иначе проходит через кризисы. И кризисы, как правило, начинаются в экономике, но в конечном итоге приобретают социальный и политический характер. Хотя бывает и наоборот и даже одновременно. Например, кризис возник в годы нэпа в СССР и носил многоплановый характер. Товарно-денежные отноше-ния не могут развиваться успешно, если само государство тормозит этот процесс, боясь, как бы он не вышел из-под контроля. Когда-то наступает момент, когда надо либо давать большую свободу действий частной иници­ативе, либо довольствоваться тем, что представители частного сектора перестанут вкладывать средства на производственные цели, уходить от уплаты налогов и пр. Известно, что во второй половине 1920-х годов возник кризис в деле снабжения населения продовольствием. Производители зерна не хотели по низким ценам продавать его государству, а большевики, в свою очередь, не хотели действовать экономическими методами, пред­почитая командно-административные. Возникла и проблема накоплений для индустриализации страны. А, говоря шире, перед страной остро встала проблема строить или не строить социализм в отдельно взятой и в лучшем случае среднеразвитой, нежели развитой стране. В СССР тогда шла острая борьба, условно говоря, между левыми и правыми, и нэп неизбежно оказал­ся в центре этой борьбы.

Сталину как стороннику строительства социализма в условиях отдель­но взятой и не очень развитой страны командно-административными мето­дами и за счет прежде всего крестьянства нэп явно мешал, и он добился его свертывания уже в 1927 г., хотя некоторые его элементы сохранялись до 1934 года10.

Не избежал кризиса и вставший на путь глубоких реформ Китай, пик которого пришелся на весну 1989 г. и который, как известно, разрешился вооруженным подавлением властями выступлений молодежи и студентов. Только кризисы кризисам рознь. В Китае был, если можно так сказать, классический пример кризиса развития. Достаточно сказать, что за первые десять лет реформ (1979—1988 гг.) ВНП Китая увеличился в 3,5 раза при темпах роста производства в 9,1%, национальный доход— в 3,4 раза, доходы городского населения — в 4,5 раза, сельского — в 5 раз и. То есть кризис стал следствием очень быстрого экономического развития, что в какой-то момент создало «перегрев экономики», но также вызвало и соци­

алыгую и политическую напряженность. И отрасли народного хозяйства, и регионы страны развивались далеко не равномерно. Экономический бум дал о себе знать прежде всего в районах, в которых для этого имеются наиболее благоприятные условия (инфраструктура, подготовленные кадры и пр.)— в восточной и южной частях страны, где впервые появились «свободные зоны», куда устремился иностранный капитал, в то время как в западных, северо-западных и центральных районах страны реформы начались позже и темпы развития были несравнимо ниже. Быстрое и нерав­номерное развитие, само по себе естественное в конкретных условиях Китая, так же естественно породило структурные диспропорции в экономи­ке, привело к росту инфляции, повышению цен на товары широкого потреб­ления и т. д. В результате выросла социальная напряженность.

Важно при этом отметить, что одновременно с социально-экономи­ческим ростом в Китае начался и процесс демократизации страны. Впервые за многие годы в открытой печати стали обсуждаться острые экономи­ческие, социально-политические и иные вопросы, так или иначе связанные с реформой, которые никогда ранее не поднимались. Некоторые авторы даже выступали с критикой научной теории социализма, что, впрочем, было небезопасно. Чем-то этот период напоминал начальный период глас­ности в СССР.

Как чаще всего и следует в таких случаях, недовольные сложившейся ситуацией стали искать виновных не в самом факте очень быстрого роста, неизбежных при этом недостатках и упущениях, а в частном секторе, в решающей мере обеспечившем этот рост, в коррупции государственного аппарата (которая и в самом деле расцвела там пышным цветом после начала реформ). При этом многие коррумпированные чиновники пытались причины возникших проблем как раз приписывать частному сектору, а не­которые представители частного сектора, в свою очередь, подстрекали митингующих студентов на более решительные действия. Верно, частный сектор, прибегая к коррупции государственных чиновников и работников госпредприятий, действительно нередко использовал госсектор, грубо гово­ря, как дойную корову, закупая сырье и иные исходные материалы по заниженным ценам, получая у государства льготные кредиты, занижая объемы выпускаемой продукции, доходы, чтобы платить меньшие налоги и т. д. Но это обычная практика на начальном этапе развития товарной экономики. Как и коррупция государственного аппарата, в том числе на очень высоком уровне. Как и резкое социальное расслоение, у которого обычно находится мало союзников.

Однако дал знать о себе еще одни фактор. Как считают некоторые российские ученые, общественный кризис в Китае был вызван не экономи­ческими, а политическими причинами. После смерти Мао Цзэдуна огром­ное число образованной китайской молодежи вернулось в города из дере­вень, куда они были отправлены на «перевоспитание» в годы «культурной революции», и включилось в общественную жизнь. Они-то и стали наи­более активными поборниками демократических перемен. А также тысячи студентов, которых в свое время послало руководство Китая для приоб­ретения знаний в престижных западных университетах и которые за годы обучения там прониклись идеями западной демократии.

Но тут нужно оговориться. Во-первых, радикализм митинговавших на площади Тяньаньмэнь поначалу не был направлен ни против коммунистической

системы как таковой, ни против правящей партии и руководства страны, а против бюрократии, чинящей произвол, против коррумпированных лиц в партии и государстве и за демократизацию общества в рамках существую­щей системы. Во-вторых, как нередко случается в истории, на ход событий оказали влияние случайные, но трагические по своим последствиям моменты. Дэн Сяопин несколько резковато отозвался о митингующих (назвав их теми, кто устраивает беспорядки), и только тогда радикальные элементы в их среде, очевидно, желая обострить ситуацию, решились на выдвижение провокационных лозунгов типа «Долой диктатора!», под которым имелся в виду Дэн Сяопин, «Долой компартию!» и пр. Появились и карикатуры на «отца реформ».

По мнению ряда российских китаеведов Дэн Сяопин не хотел приме­нять силу для подавления выступлений молодежи и студентов. Однако пользуясь тем, что его состояние здоровья в это время ухудшилось и сам он не мог внимательно следить за ходом событий, некоторые его коллеги по руководству страной стали драматизировать ситуацию, призывая его при­менить силу для предотвращения ее выхода из-под контроля. Одни дейст­вительно были обеспокоены тем, как бы развитие событий в стране не привело к срыву реформ, другие же, к коим аналитики относили премьера Государственного совета Ли Пэна и некоторых других влиятельных дея­телей, вообще были противниками либеральных экономических реформ. В то же время митингующих стал поддерживать Генеральный секретарь ЦК КПК Чжао Цзыян (который вначале их осуждал). В этой противоре­чивой ситуации Дэн Сяопин дал «добро» на применение силы.

Иной точки зрения придерживается Л. П. Делюсин, передавая слова видного китайского журналиста и общественного деятеля Ху Цзивея: «По мнению Ху Цзивея,— пишет Делюсин,— если бы в 1989 году партийное руководство поддержало студенческое движение и направило его в русло законности и демократии, на чем настаивал Чжао Цзыян, то оно нанесло бы сильный удар по коррупции. Он отмечает, что не случайно именно мэр Пекина Чэнь Ситун, впоследствии разоблаченный как крупный взяточник и казнокрад и осужденный за свои преступления, первым заклеймил студен­ческие демонстрации как контрреволюционные, а Дэн Сяопин согласился с этой его оценкой, что и привело к трагическим последствиям. Ху Цзивей осуждает решение Дэн Сяопина о подавления силой студенческого движе­ния. Такое решение, считает он, стало возможным потому, что Дэн Сяопин хотя и выступил в 1980 году за демократизацию политической системы, фактически установил такой же диктаторский, деспотический режим, какой был введен Мао Цзэдуном после образования КНР. Дэн Сяопин правил партией и государством единолично, продолжая традиции культа личности и патриархальной власти, которые он сам же осуждал в начале реформ. Систему политического руководства, которую Дэн Сяопин оставил нетро­нутой, Ху Цзивей называет феодально-патриархальной и считает ее глав­ным препятствием на пути демократии и свободы» 12.

Что же касается проблемы развития в Китае демократии, то дело не в позиции «властолюбивого» Дэн Сяопина и не в «феодально-патриархаль­ной» политической системе, сохранившейся со времен правления Мао Цзэ-дуна, на что ссылается Ху Цзивей. Главным препятствием на пути развития демократии в развивающихся странах, к которым причисляет себя и Китай, являются объективные причины. Они в бедности, общей неразвитости,

в преобладании среди населения по большей части полуграмотного или вообще неграмотного крестьянства, в вековых традициях подчинения низов верхам, в авторитарном массовом сознании и т. д. Объективные предпосыл­ки для демократии создаются в ходе быстрого экономического развития и роста благосостояния населения, изменения социально-классовой струк­туры общества, подъема его образовательного и культурного уровня, трансформации массового сознания — от авторитарного к компромиссно­му, демократическому. Именно таким путем к демократии идут «новые индустриальные страны», включая Южную Корею, Тайвань, Сингапур, Малайзию и др.

Однако когда в той же Южной Корее или на Тайване появились предпосылки для успешного развития демократического процесса? Фак­тически после того, как за годы существования авторитарного режима они стали индустриальными странами. Именно «авторитаризм развития» обес­печил высокие темпы роста производства. Например, в Республике Корея за период с 1961 по 2000 гг. ВНП увеличился с 2,1 млрд. долларов США до 480,2 млрд., то есть в 240 раз (без учета инфляции), а в расчете на душу населения — в 129 раз 13. Притом что демократизация в стране по-настоя­щему началась лишь после победы на президентских выборах в конце 1997 г. бывшего «корейского диссидента» Ким Дэ Чжуна. Но именно при авторитарном военном правлении, продолжавшемся с 1961 по 1992 гг., в крайне отсталой стране была создана современная экономика. А на Тайване авторитарный режим существовал все годы правления Чан Кайши и его сына Цзян Цзинго и держался на правящей партии Гоминьдан. И только начиная с марта 2000 г., когда президентом Тайваня был избран лидер оппозиционной Гоминьдану Демократической прогрессивной партии Чэнь Шуйбянь, на острове начался процесс демократизации и.

Опыт показывает, что на низком уровне развития производительных сил и общества в целом представительная демократия чаще всего становит­ся не созидательной, а разрушительной силой. Сутью политической жизни становятся митинги и демонстрации, появляется огромное число партий, программные заявления которых дублируют друг друга. Эти квазипартии начинают между собой враждовать, что не позволяет ни избрать дееспособ­ный парламент, ни сформировать работоспособное правительство. В ре­зультате нормальная жизнь в стране фактически парализуется. Обычно дело заканчивается военным переворотом и установлением прямой дик­татуры. Одним из последних примеров тому стала Бирма в 1988 году.

Можно напомнить, что демократические институты в духе западной парламентской демократии, унаследованные бывшими колониями и полу­колониями от колониальных держав, за редким исключением, рухнули буквально одни за другими вскоре после обретения ими независимости, расчистив место для авторитарных и тоталитарных режимов. По-другому просто не получилось в обществах, раздираемых острейшими социаль­ными, политическими и этническими противоречиями. И почти все они прошли через этап однопартийности. Потом, через тридцать-сорок лет, по мере стабилизации ситуации и под давлением Запада, и в первую очередь США, в большинстве развивающихся стран независимо от уровня развития появились демократические институты, включая многопартийность, выбо­ры на конкурентной основе и пр. Но во многих случаях, если не в большин­стве, это в лучшем случае привело к созданию квазидемократии. (Хотя,

возможно, это и есть важный шаг по пути к демократии в конкретных условиях этих стран). Даже в Индии, которая являет собой классический пример того редкого исключения среди развивающихся стран, в которых сохранились демократические институты и после ухода из страны колониза­торов, общество нельзя считать демократическим. Не изжиты институты докапиталистической формации, такие, как «кабальные рабочие», «списоч­ные племена», касты «неприкасаемых» и пр.

Демократию нельзя трактовать абстрактно. Она явление надстроечное, а не базисное. Иначе говоря, она есть продукт развития материального производства, причем на довольно высоком уровне. А еще и продукт такого же уровня общественного, культурного и национально-специфического раз­вития. Как правило, каков уровень развития общества, такова и демокра­тия. Не случайно ведь человечество прежде, чем выйти на уровень пред­ставительной демократии, прошло через типы демократии более низкого уровня: прямую, рабовладельческую и сословную демократии. При этом закономерность такова: на определенном, довольно высоком уровне раз­вития производительных сил демократия становится условием их дальней­шего прогресса, если хотите, двигателем прогресса.

Сказанное выше не означает, что страны, находящиеся на низком уровне развития, не нуждаются в демократических институтах. Они нужны, дабы сделать невозможным вопиющие случаи произвола, творившегося и продолжающего твориться в некоторых развивающихся странах. Вопрос лишь в том, что их нельзя скопировать ни с конституций развитых стран, ни с тамошнего понимания если не самих политических прав и свобод граждан, то их приоритетов. На этом этапе институты демократии обречены носить синкретический характер. Это некая смесь институтов западной представи­тельной демократии и институтов традиционного общества. Сама полити­ческая система, а говоря шире, партийно-политическая система выстраива­ется нередко в духе традиционных принципов демократии. С одной сторо­ны, наличие нескольких политических партий, частных СМИ, выборов в парламент, президента страны и т. д., а с другой стороны, деятельность партий регламентируется исполнительной властью де-факто или де-юре, она же доминирует над другими ветвями власти (а нередко и имеет закреп­ленное в конституции право делегировать в парламент своих представи­телей), государственные чиновники направляют в редакции СМИ «рекомен­дации» по поводу освещения тех или иных серьезных политических воп­росов и т. д. При этом важнейшие вопросы государственной политики решаются в узком кругу избранных лиц в традиционном стиле консенсуса и по большей части лишь штампуются парламентами. Типичный пример такой демократии, называемой управляемой демократией, являла собой Индонезия. Формировалась она еще во времена Сукарно, а расцвет получи­ла уже во времена генерала Сухарто. Но даже в такой высокоразвитой во всех отношениях стране, как Япония, в которой, можно сказать, безукориз­ненно функционируют институты демократии, навязанные сверху амери­канской военной администрацией в годы оккупации (как, кстати сказать, и в Западной Германии), традиционализм в сфере демократии не стал историческим прошлым, он, говоря фигурально, с верхних перебрался на нижние этажи общественной жизни.

В Китае подавление выступлений молодежи и студентов носило ис­ключительно жестокий характер. После событий лета 1989 г. в Китае

установилась жесткая цензура печати. Любая независимая от воли властей общественная деятельность стала решительно пресекаться. Одним словом, демократический процесс был свернут. Начался период «упорядочения эко­номики» (1989—1991 гг.), включавший в себя наряду с прочим перерегист­рацию частных компаний, многие из которых были закрыты или самолик­видировались. Произошло ужесточение налоговой инспекции. Развернулась борьба против «буржуазной либерализации», вестернизации и т. д. Возник­ла серьезная опасность отката назад, возврата к командно-административ­ным методам хозяйствования.

И вот здесь сказались масштаб личности и мудрость Дэн Сяопина и, естественно, его огромный авторитет в глазах китайцев. Он не дал этой тенденции укрепиться, и Китай не только не свернул рыночные реформы, но они получили еще более глубокий характер. Другими словами, тот, кто начал реформы, тот и взял их под защиту. Уже осенью 1989 г. новый Генеральный секретарь ЦК КПК Цзян Цзэминь (на которого, кстати ска­зать, ошибочно возлагали надежды как на своего сторонника противники либерализации экономики страны) подчеркнул неизменность курса на «раз­витие многообразных хозяйственных укладов на начальной стадии социа­лизма». Еще более определенно высказался за сохранение прежнего курса Дэн Сяопин в 1992 г., упрекая тех, кто боится «совершить что-либо капита­листическое» и поощряя тех, кто становится «зажиточными раньше дру­гих», ибо если «трясти людей, наживших миллионы... то они станут гово­рить, что политика изменилась, и ущерба от этого будет больше, чем пользы...». Кроме того, он высказал принципиально важную мысль о том, что «основные политические установки на проведение реформ в городе и деревне непременно требуют длительного сохранения стабильности» 1S. Не это ли двигало им, когда он принимал наверняка тяжелое для себя решение о подавлении силой «студенческого бунта»?

Установка Дэн Сяопина на неизменность курса реформ, о необходи­мости дальнейшего развития частного предпринимательства были теорети­чески обоснованы в ходе работы XIV съезда КПК (октябрь 1992 г.) и нашли отражение в партийных документах. В частности, была принята концепция «социалистической рыночной экономики». Прежде была концепция «социа­листической товарной экономики». Цзян Цзэминь, выступая на съезде с докладом, говорил о том, что «бедность — не социализм. Всем одновре­менно прийти к зажиточной жизни невозможно. Надо позволять и поощ­рять часть районов и часть людей становиться зажиточными раньше дру­гих... Не стоит ссовывать себя идеологически и практически спорами о том, какое название все это носит— Социализм или Капитализм... Зарубежный капитал, ресурсы, технику и технологию, специалистов, а также в качестве полезного дополнения сам частный сектор нужно и можно использовать в интересах социализма... Система социалистической рыночной экономики соединяется с основными системами социализма. Доминирующая в струк­туре собственности общественная собственность, которая включает всена­родную и коллективную собственность, дополняется индивидуальным и частным секторами, а также сектором экономики, основанном на ино­странном капитале. Разные сектора экономики будут совместно развивать­ся в течение длительного времени, что не исключает и их добровольного хозяйственного объединения в самых разнообразных формах. Доминирую-щее в системе распределения распределение по труду дополняется другими

формами распределения, причем учитываются как эффективность, так и принцип справедливости» 1б.

Подведем итоги. Что же представляют собой китайские реформы? Своеобразная форма нэпа? Частный случай того пути развития, по которо­му пошли Южная Корея, Тайвань, Гонконг, Сингапур, Малайзия и др.? Или же это какой-то особый феномен? На эти вопросы видимо нельзя дать однозначный ответ. Здесь присутствует и то, и другое и третье. Да, это своего рода форма нэпа в том смысле, что после затянувшихся на многие годы попыток перескочить через исторически обусловленные этапы раз­вития, другими словами, свернуть товарное производство на низком уровне развития производительных сил в угоду формированию социалистических, а частично и коммунистических (имея в виду полное обобществление част­ной собственности) преобразований, страна вынуждена коренным образом менять свою экономическую политику и поощрять развитие товарного производства. Страны, реализующие «восточноазиатскую модель» (Южная Корея, Сингапур и др.) такого реверсивного развития не знали. «Китайская модель» отличается тем, что этот возврат на позиции до начала «большого скачка» аргументируется необходимостью создания материальной базы для строительства социализма, что официально провозглашается стратегичес­кой целью китайских реформ, в то время как стратегической целью стран восточноазиатской модели является строительство развитой рыночной эко­номики и представительной демократии. И при этом строительство социа­лизма в Китае трактуется в духе марксизма-ленинизма, идей Мао Цзэдуна, теории Дэн Сяопина.

И в то же время «китайская модель» имеет немало общего с «вос­точноазиатской моделью». Авторитарный режим, реформы осуществля­ются под руководством партии, которую некоторые исследователи не­безосновательно называют «партией-государством». И она действительно является не столько партией в общепринятом смысле этого слова, сколько государственной структурой, причем не в меньшей, если не в большей мере, чем была КПСС. При этом огромную роль в общественной жизни страны играет армия, тесно связанная с компартией, победа которой в гражданской войне, в сущности, и проложила путь созданию КНР. Хотя в последние годы эта роль стала уменьшаться Щ Как пишет В. А. Федоров, «почти во всех этих странах особую роль в социально-политической сфере играла армия, которая являлась не только орудием власти правящих группировок, но и силой, оказывавшей непосредственное влияние на политическую борьбу, перестройку социально-политических структур, состав правящих группировок, а также на выработку и реа­лизацию стратегического курса экономических и социальных преобразо­ваний... Активное вмешательство армии в общественно-политическую жизнь неизменно сопровождалось ужесточением методов правления и при­давало политическим режимам авторитарные черты» 1В.

В Китае, как известно, прямого военного правления нет и не было как в силу той роли, которую играла компартия в борьбе с японскими оккупан­тами и в гражданской войне, так и потому, что ведущие лидеры КПК и создавали армию (НОАК), и были ее руководителями. Однако до самого последнего времени решающую роль в принятии важных решений играл не первый партийный руководитель, а тот в руководстве партии и государства, в чьем подчинении реально находилась армия. «Именно поэтому лидеры

первого и второго поколений руководителей КНР— Мао Цзэдун и Дэн Сяопин, которые лучше, чем кто-либо другой знали характер власти в КНР,— пишет Г. Арсланов,— практически до конца своей жизни держали «винтовку» в своих руках, являясь председателями Военного совета ЦК КПК — самого могущественного органа в системе государственного управления Китая... Достаточно сослаться на «печальный опыт» бывшего генерального секретаря Чжао Цзыяна...» ю. Не занимавший никаких других постов в партии и государстве, кроме поста председателя Военного Совета (который, правда, после внесения соответствующих изменений в консти­туцию КНР стал и органом государственной власти) Дэн Сяопин, вопреки воле Генерального секретаря ЦК КПК Чжао Цзыяна, отдал приказ о по­давлении силой студенческих выступлений в 1989 г., а потом добился снятия последнего с этого поста.

С «восточноазиатской моделью» «китайскую модель» сближает и мно­гое другое. Это высокий уровень сбережений и капиталовложений. Так, по данным В. А. Мельянцева, в 1996 г. доля инвестиций в ВВП в КНР, Малай­зии и Таиланде составляла 41—42%, чуть меньше в Южной Корее, причем в основном за счет внутренних источников финансирования 20. Это активное государственное вмешательство в экономический процесс с целью стимули­рования роста производства и экспорта, а также создания финансово-промышленных групп как локомотивов экономического развития и экс­портной интервенции. Классическим примером являются ФПГ в Корейской Республике, где их называют «чеболе». И что поистине поражает, так это масштабы активов ФПГ в стране, которую многие из ныне живущих знали как слаборазвитую, очень бедную. Так, на начало 1997 г. сумма активов Хёндэ, Самсунг, Эл Джи, Дэу составляла соответственно 59, 55; 57, 39; 42, 64; 39, 39 млрд. долларов 21. Это политика протекционизма по отношению к отраслям национальной экономики, не обретших еще конкурентоспособ­ности на мировом рынке. Достаточно сказать, что в Китае пошлины на импорт промышленных товаров составляют 24,6%, сельскохозяйственной продукции— 45%, а автомобилей— 80—100% 22. Наконец, это правильно выбранная стратегия экономического развития с упором на экспортную ориентацию. В то время как большинство развивающихся стран, согласно рекомендациям международных и региональных экономических организа­ций (оставляя в стороне те рекомендации, которые исходили от СССР) придерживались курса на импортозамещение, страны Восточной и некото­рые страны Южной Азии форсировали производство конкурентоспособной экспортной продукции. Разумеется, Китай с его масштабами не может всю свою экономику ориентировать на производство экспортной продукции, но темпы роста его экспорта достойны подражания. Как пишет В. В. Попов, политика поддержки государством конкурентоспособных отраслей, стиму­лирование перемещения в них ресурсов «проводилась сначала в Японии, затем в Южной Корее, на Тайване, в Гонконге и Сингапуре, позже — в странах Юго-Восточной Азии (ЮВА) и в Китае и привела к впечатляю­щим результатам. В Китае именно экспорт был мотором экономического роста, а доля экспорта в ВВП выросла с 5% в 1978 году до более 20% сегодня» 23.

Теперь об уникальности, неповторимости «китайской модели». Если даже считать, что нэп в СССР оказался неудавшимся экспериментом, а «китайская модель» превратилась в одну из самых эффективных моделей

развития, то и в этом случае ее нельзя считать уникальной. С одной стороны, она формировалась под сильным влиянием соседних с Китаем Южной Кореи, Тайваня, Сингапура и прочих «тигров», которые за два десятилетия, то есть к моменту начал китайских реформ, уже совершили гигантский прыжок из отсталости в «среднеразвитость» и которые, в свою очередь, многое позаимствовали у Японии, совершившей за первые пос­левоенные 15—20 лет прыжок из «среднеразвитости» в «высокоразвитость». Как пишет американский исследователь М. Голдмэн, многие китайские интеллектуалы, будучи под сильным впечатлением достижений этнически близких Тайваня, Сингапура и Гонконга, считали что и Китай под руковод­ством сильного лидера должен сначала в течение нескольких десятков лет создать мощную экономическую базу и лишь потом, когда сформируется многочисленный средний класс, начать движение по пути к демократии **.

С другой стороны, «китайскую модель» нельзя считать уникальной хотя бы потому, что она уже реализуется в ряде других стран Юго-Восточной Азии и, в частности, во Вьетнаме и Лаосе. Обе страны вступили на путь реформ в 1986 г., то есть после начала перестройки в СССР. Известно, что советское руководство (с мнением которого не могли не считаться вьетнамские и лаосские руководители) с предубеждением от­носилось к китайским реформам. Да и у этих стран были свои сложности в отношениях с КНР. Однако после распада СССР обе они восстановили нормальные отношения с Китаем и стали на путь использования его опыта. Во Вьетнаме была принята программа развития (стратегия обновления), сутью которой является «поощрение частного производства при сохранении контроля государства над крупной промышленностью, сдерживание инф­ляции, активное привлечение иностранных инвестиций, интеграция страны в мировую экономику». Результаты впечатляющи. Так, среднегодовые тем­пы роста ВВП за прошедшее десятилетие составили 7,4%, промышленнос­ти— 10%, прироста экспорта— 20%. Добыча нефти выросла с 2,7 млн тонн в 1990 г. до 15 млн тонн в 1999 году. Из импортера риса как основного продукта питания Вьетнам превратился в крупного его экспортера 25.

Курс на «обновление» дает неплохие результаты и в Лаосе, одной из самых слаборазвитых стран ЮВА. Так, темпы роста экономики увеличи­лись с 3—4 (а иногда и отрицательных величин) до 7—8%, доля промыш­ленности в ВВП поднялась с 17 до 21%, впервые за многие годы страна обеспечила себя рисом. И что очень важно, за годы реформ удвоился доход на душу населения 2б. Лаос, как и Вьетнам, вышел из изоляции, вступив в Ассоциацию государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН), стал развивать связи со всеми странами ЮВА. Как и Китай, Вьетнам и Лаос, не отказыва­ясь ни от догм марксизма, ни от официально провозглашаемой цели построения социализма, осуществляют реформы под руководством марк­систских партий. Правда, в официальных и партийных документах Лаос называется страной народной демократии, слово «социализм» опущено, что не меняет сути дела 21.

Значит ли это, что «китайская модель» не имеет своих неповторимых особенностей? Видимо, нет. Во-первых, огромную роль играет численность населения страны, в которой, по оценкам на конец 2000 г., проживало 1,3 млрд. человек. Это целый континент. Когда грянул так называемый азиат­ский кризис, то Китай от него пострадал меньше других. Несмотря на довольно широкую и все более растущую включенность китайской эконо-

мики в мировую экономику, ей в то же время свойственна высокая степень самообеспеченности. В ходе обмена мнениями востоковедов по поводу вступления Китая в ВТО А. И. Салицкий подчеркивал: «По-видимому, не­применимость многих классических схем и математических моделей к оцен­ке китайского хозяйства вытекает уже из его гигантских масштабов»28. Во-вторых, неповторимым является огромный приток капитала в страну со стороны хуацяо (разбросанных по всему миру этнических китайцев) и тун-бао (китайцев, проживающих на Тайване, в Гонконге, Макао). Из 300 млрд. долларов прямых иностранных инвестиций, по данным на 2000 г., не менее 70%, по оценкам, составляли как раз средства хуацяо и тунбао 29. Как пишет Салицкий, капитал хуацяо и тунбао растворяется «в основном массиве китайского хозяйства» 30. Не поэтому ли и азиатский финансовый кризис меньше всего ударил по экономике Китая?

В-третьих, трудно воспроизводима та международная обстановка, в ко­торой начались китайские реформы. В период обострения советско-китай­ских отношений стратегической задачей Запада и США в первую очередь стало стремление всеми силами углублять раскол между двумя социалис­тическими странами. Поэтому страны Запада и Япония не препятствовали, а, напротив, содействовали успеху реформ в Китае, в особенности на начальном и самом трудном этапе. В международной печати не раз от­мечалось, что в первые годы китайских реформ Запад и Япония довольст­вовались больше политическими, нежели экономическими дивидендами. К сказанному следует добавить и то, что к моменту вступления Китая на путь рыночных реформ несостоятельность государственной экономики в ус­ловиях ускорившейся НТР уже не требовала доказательств.

И еще. Китай— страна древней культуры. Достаточно сказать, что в 1999 г. отмечалась 2550-я годовщина со дня рождения великого китайско­го философа Конфуция, который оказал огромное влияние на жизнь китай­ского общества сродни религиозному. Как ни хотели «великий кормчий» и его сторонники вытравить из массового сознания гуманистические начала наследия Конфуция, заменив их теорией классовой борьбы, им это не удалось. Идеи Конфуция о человеческом достоинстве, о справедливости и нравственности в отношениях между людьми, о взаимоуважении, заботе друг о друге, о том, что позволительно, а что недопустимо делать даже в самых критических ситуациях, оказались, как никогда, востребованными в переходный период развития Китая, когда, скажем так, развитие капита­лизма на этапе первоначального накопления связано с огромными потеря­ми для общества в духовно-нравственной сфере. 4JHt<

И не случайно Дэн Сяопин стал брать на .вооружение некоторые идеи Конфуция и, в частности, понятие «сяокан» — «общество малого благоденствия», в котором будет достигнут уровень средней зажиточности. Как пишет Делюсин, «отец китайских реформ считал, что именно такая цель является для КПК реальной и осуществимой к началу XXI века. Именно достижимость этой цели, означающей решение проблемы «тепла и сытости» для всего населения, позволяет лучше активизировать трудовые и умственные усилия народа, чем звучавшие при Мао Цзэдуне несбыточные лозунги»|цризывавшие в короткие сроки построить лестницу, ведущую на коммунистическое небо» 31. Глубоко проникшие в массовое сознание идеи Конфуция уберегли китайское общество и от глубокого социального расслоения, и от духовно-нравственного кризиса, включая национальный

и государственный нигилизм, и помогли сохранить преемственность поколений.

Китай — страна древней цивилизации, веками считавшая себя средото­чием Вселенной. Именно отсюда идут корни известного лозунга опоры на собственные силы. Именно поэтому она легко «переваривает» иностранные заимствования. Популярный в Китае лозунг «Иностранное— на службу Китаю!» действительно реально воплощается в жизнь. Редкая, если не беспримерная, привязанность этнических китайцев к своей матери-родине, тоже содействовала успеху китайских реформ.

Что же касается вопроса о будущем Китая с точки зрения его социаль­ной ориентации, то на этот счет можно высказать лишь общие предположе­ния. Как среди международных, так и российских аналитиков преобладает мнение, что прагматически настроенное руководство Китая, начиная с Дэн Сяопина, вполне сознавая утопичность теории Маркса насчет построения коммунизма, равно как и бесперспективность попыток строить в отдельно взятой стране какую-то особую модель общественного устройства в эпоху ускорения процесса глобализации, на деле направляет развитие Китая по капиталистическому пути. Коммунистическую же партию оно использует как государственную структуру, а идеологию марксизма-ленинизма, а точ­нее говоря, китаизированный марксизм — в качестве идеологии сплочения масс в процессе многотрудного перехода страны от одной общественной системы к другой. В то же время нельзя исключать и возможных попыток со стороны властей перехода в наступление на частнокапиталистические уклады, массовой приватизации и возврата к политике какой-то новой разновидности «культурной революции». Такой поворот событий малове­роятен в условиях исключительно быстрого развития Китая, которое на­блюдается в последние десятилетия, но он вполне возможен в случае вступления страны в этап затяжной депрессии. Опыт Японии показывает, что многие десятилетия феноменально быстрого развития могут смениться длительной депрессией. Только уязвимость китайской модели развития по сравнению с японской моделью состоит в том, что быстрым ростом охвачена, как уже отмечалось, не вся страна и даже не большинство населения, а преимущественно восточные и южные регионы страны, в кото­рых проживает, как минимум, половина населения страны. Следовательно, замедление темпов роста производства, а тем более экономический спад могли бы самым негативным образом сказаться на социальном климате и побудить власти к каким-то радикальным действиям.

И, тем не менее, китайская модель реформ — это не только реальность, но и едва ли не самый удачный пример перехода страны с государственной экономикой на рельсы рыночного развития. Перехода эволюционного, поэтапного, планомерного, без разрушения сложившихся в годы социализ­ма производительных сил и, что едва ли не самое главное, при постоянном росте благосостояния населения.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

Похожие:

К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconРусь Древняя и Удельная Библиографический указатель
Киевской Руси (09–xi в.), а также период феодальной раздробленности страны (xii–xiv в.). Представлены книги по истории, философии,...
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconАрхитектура Руси X xii в в
Цель и задачи урока: Познакомить учащихся с архитектурой Руси X-XII в в., ее основными чертами
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconВопросы для экзамена по истории отечества
Возникновение государства. Правления киевских князей с Рюрика по Владимира Мономаха. Социально-экономические отношения на Руси. Внешняя...
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconЗадания 1-10: за каждый правильный ответ присуждается 1 балл
Основным внешнеполитическим противником Древней Руси со второй половины XI века стали
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconБиблиография по истории древней руси
Алексеев Ю. Г. Псковская Судная грамота и ее время: развитие феодальных отношений на Руси XIV – xviвв
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconУрок, тема: Культура Киевской Руси в IX-XIII веках
Ознакомления учащихся с достижениями культуры Древней Руси в различных ее отраслях
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconУрок-путешествие Оборудование: карта «Киевская Русь в IХ хi вв.; иллюстрации «Буквицы древнерусского письма»
Цель: показать, что в начале XII века культура Киевской Руси достигла высшего расцвета
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconРазработка урока истории в 6 класе Тема: Культура Древней Руси
Цель: формирование у учащихся целостного представления о Киевской Руси; ее значении в системе европейских и восточных государств
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconВеликое княжество Литовское
В течение столетия после Батыева нашествия на десятков земель и княжество Древней Руси выросли два мощных государства, две новые...
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconПлан работы: Введение Древнерусское государство когда и как Духовная культура
Древней Руси можно считать IX век. Я решил описать культуру Киевской Руси до 1236 года начала татаро-моногольского ига. После этого,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница