К. А. Соловьев C;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века




НазваниеК. А. Соловьев C;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века
страница3/22
Дата25.01.2013
Размер3.67 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

СТАТЬИ

Культ святых Бориса и Глеба
во властных отношениях древней Руси
XI — начала XII века


К. А. Соловьев

Тема становления государственности в Древней Руси имеет несколько граней, по-своему преломляющих сведения источников о взаимоотношени­ях народа и власти. Одна из этих граней — место культа первых русских святых в организации властных отношений. Формировавшийся в первые десятилетия после утверждения христианства на Руси культ Бориса и Глеба не только, как писал С. М. Соловьев, выражал «нравственную борьбу ново­го, христианского общества с старым, языческим» 1, но и должен был помочь приспособить христианские представления к той системе ценностей, которая сложилась у славян в предшествующую эпоху.

В интересующей нас плоскости (отношения власти с населением, с од­ной стороны, и взаимоотношения внутри правящего слоя — с другой) культ святых-страстотерпцев, создаваемый и укрепляемый Рюриковичами, приоб­ретал качества основного морального критерия праведности, правильности правителя. Такое значение этого культа влияло на способы обретения государственной власти, утверждавшиеся на Руси к концу X в.: приглашение князя городской общиной; передача власти от одного князя к другому (наследнику) по взаимному согласию с городом (волостью) и утверждение на столе при устранении других претендентов на власть.

В литературе, посвященной культу святых-страстотерпцев, утвердилось четыре подхода к оценке его влияния на политические отношения в древне­русском государстве. Их можно было бы условно обозначить следующим образом: патриотическое звучание культа 2; его значение в династических отношениях русских князей 3; его роль в становлении и укреплении право­славия, усилении влияния церкви в обществе 4 и, наконец, использование образов святых-страстотерпцев для укрепления государственной власти, повышения к ней доверия со стороны населения 5. Ряд авторов рассматрива­ет культ Бориса и Глеба как сочетание двух или более религиозно-полити­ческих тенденций 6.


Соловьев Константин Анатольевич — кандидат исторических наук, доцент Московского госу­дарственного университета.


Столь значительное количество трактовок вызвано в первую очередь стремлением показать общерусское звучание культа. При этом в боль­шинстве работ вся история домонгольской Руси рассматривается как еди­ный, цельный и непротиворечивый этап, что лишает возможности рас­сматривать культ в развитии и многообразии его «политических оттенков», на что обращал внимание Д. С. Лихачев 7.

Можно рассмотреть свидетельства источников, сгруппировав их, во-первых, хронологически (по поколениям русских князей 8), а во-вторых, тематически — по сюжетам. Это позволит проследить, как изменялись представления о культе Бориса и Глеба, свойственные каждой из трех «заинтересованных сторон»: княжеско-боярской, церковной и народной. В качестве основных источников используются Летописная повесть (ЛП) о событиях, развернувшихся после смерти Владимира Святославича; нес-торово «Чтение о житии и погублении блаженную страстотерпцю Бориса и Глеба» (Чтение); анонимное «Сказание о Борисе и Глебе» (Сказание); один из вариантов Паремийного чтения Борису и Глебу (ПЧ), а также сообщения древнейших летописных сводов 9.

Известия об отношении великого князя Ярослава Владимировича к па­мяти убитых братьев содержатся в ЛП (в Повести временных лет, ПВЛ, под 1015 и 1019 гг.) и Сказании. Необходимо учитывать, что в этих произведениях на изложение событий, связанных с братской междоусо­бицей, и на их оценку повлияли представления трех эпох: той, когда эти события происходили (первая треть XI в.); той, когда составлялось их описание (последняя треть XI в.); той, когда это описание подвергалось переработке (начало XII века).

Вступая в борьбу за киевский стол, Ярослав обосновывал свою реши­мость сражаться тем, что убийство братьев Святополком нарушило боже­ственный «закон»: «И пошел на Святополка, и, воззвав к Богу, сказал: „Не я начал избивать братьев моих, но он; да будет Бог мстителем за братьев моих"». Перед решающей битвой на р. Альте Ярослав вторично использо­вал имя убитого брата для того, чтобы воодушевить своих воинов: «Яро­слав стал на место, где убили Бориса, и, воздев руки к небу, сказал: „Кровь брата моего вопиет к тебе, владыка! Отомсти за кровь праведника сего, как отомстил ты за кровь Авеля, обрек Каина на стенания и трепет"» 10.

Свою борьбу Ярослав объясняет в этих словах (в том виде, в каком они до нас дошли) стремлением не присвоить «стол отний и дедний», а справед­ливо наказать братоубийцу. Обретение же власти киевского князя (как это представлено в доброжелательных по отношению к Ярославу литератур­ных произведениях конца XI — начала XII в.) выглядит уже как следствие «праведной» позиции, занятой им в противостоянии братьев 11. Во второй его речи этот мотив праведности усилен ссылкой на библейскую историю убийства Авеля Каином. Наконец, истинность действий Ярослава с точки зрения христианской религии подтверждало «нападение беса» на Святопол­ка — болезни, соотносимой со «стенанием и трясением» Каина.

Тема «оправдания местью» еще сильнее звучит в «особой редакции» ПЧ, которую публикатор считает первой и современной Ярославу 12. В ней не только трижды говорится о справедливости кровной мести, но и сама месть Ярослава искусно сближается с одной из главных идей средневеково­го христианства — теорией «казней Господних». Оборвав рассказ об убий­стве братьев Святополком, автор «особой редакции» ПЧ вставляет в него

15

рассуждение о природе власти: «А не видел окаянный, что Бог власть дает, кому сам хочет. Если будут в какой стране люди богопослушны, Бог даст им князя любящего Бога и правду. Если злы будут князи... то за грехи людей таких томителей дает Бог... тако сделано было и на Руси: Владимира взял Господь, а Святополка навел за грехи людские» 13.

Использовал ли Ярослав образ убитых братьев для того, чтобы оправ­дать свои действия в самый момент борьбы со Святополком или уже post factum 14 (в таком случае его «речи» были сконструированы при составлении текстов Борисоглебского цикла), сказать затруднительно. Известно, что месть за убитого родственника была обычной практикой для правителей Северной и Восточной Европы того времени. Другое дело, что мотив «праведного гнева» не просто выдвинут на первый план, он заслоняет собой все остальные, что не соответствует сложившемуся позже образу Ярослава Мудрого. И отечественные и зарубежные источники рисуют Ярослава политиком крайне расчетливым, если не сказать циничным. Он готов выступить с оружием в руках против отца 15, «обольсти и исече» недоволь­ных его варяжской дружиной новгородцев и не мучается угрызениями совести. Согласно «Саге об Эймунде», он заранее готовится к военному столкновению с братьями, затрудняясь лишь тем, сколько надо платить наемной варяжской дружине. Когда же военное счастье оказывается не на его стороне, он предпочитает бегство сопротивлению 16.

Но между русскими и зарубежными источниками существует одно различие. Согласно последним, Ярослав коварен и жесток на протяжении всей своей жизни. В русских источниках — только до победы на Альте, осененной образом св. Бориса 17. Наиболее же отчетливо расхождение в трактовке образа Ярослава проявляется в том, как показана смерть его противника — Святополка Окаянного. Согласно «Саге об Эймунде» «ко­нунга Бурислава» убили варяги из дружины Ярослава, а сам он лицемерно оценил их действия так: «Вы поспешно решили и сделали это дело, близкое нам». В Сказании же Святополк умирает не по воле Ярослава, но наказу­емый Богом, а в ЛП — «гоним Божьим гневом» 18. Сам же Ярослав, согласно русским источникам, занимается делом праведным и богоугод­ным — утверждает память невинно убиенных братьев.

Итак, имена Бориса и Глеба, то ли в ходе борьбы между Ярославом и Святополком, то ли сразу после нее, были использованы для того, чтобы установить образец «правильной» (читай — справедливой) власти. Причем, если точка отсчета вполне архаична (месть за убитых без вины), то продол­жение — новаторское: свершившаяся месть не только ведет к достижению земной власти, но и перерождает самого претендента (он избавляется от всех неправедных мыслей и поступков), приобщая его к святости власти небесной.

Второй сюжет, связанный с именем Ярослава Мудрого, строится во­круг постепенного утверждения культа князей-страстотерпцев: целителей-чудотворцев и покровителей русской земли. Наиболее отчетливо он прояв­ляется в Чтении, написанном Нестором-летописцем в соответствии с «тре­бованиями византийской агиографии» 19. Одно из таких требований касает­ся взаимоотношений власти и святости: власть не должна брать на себя инициативу в прославлении святого20. Правитель выступает как сторона нейтральная и непредубежденная, а признание святости достигается давле­нием «снизу». Перед Нестором стояла очень трудная задача: сохранить

житийный канон и не порвать окончательно с реальностью, в которой роль Ярослава в прославлении братьев была чрезвычайно велика. Задачу эту он изящно решает с помощью приемов, дополняющих, но не разрывающих каноническое построение Чтения.

По тексту Чтения, поиски утраченного тела князя Глеба предпринима­ются по приказу Ярослава, но они не дают результата 21 Таким образом, с Ярослава снимается подозрение в политиканстве — использовании имен погибших братьев только с целью получения власти. При этом сохраняется каноническая чистота жития, поскольку мысль о святости персонажа зарож­дается в народе. Кроме того, поисками св. Глеба и прославлением обоих братьев заняты две власти. Одна представлена великим князем Ярославом, другая — «старейшинами» городов, в которых происходит то или иное действие исторической драмы. В соответствии с реалиями древней Руси, именно «старейшина» выступает перед князем от имени народа и сообщает властителю о чудесах, связанных с мощами святого.

Происходит это дважды. Первый раз, при обретении нетленного тела Глеба, «старейшина граду» (в соответствии с Сказанием— Смоленска) посылает посла «возвестить» о находке «христолюбивому Ярославу» 22. Второй раз — после того как сгорела церковь св. Василия в Вышгороде, возле которой находилось захоронение Бориса и Глеба. Получается, что важнейшие действия по утверждению культа святых-страстотерпцев (пере­несение тепа Глеба в могилу к Борису и постройку первого Борисоглебского храма) Ярослав предпринимал лишь после того, как получал своего рода «народную санкцию» в виде ходатайства городских властей.

Еще один прием, используемый Нестором — введение, наряду с народ­ной, еще и церковной санкции на создание культа, после того как стало известно о первых чудесах. Представлено это в Чтении следующим об­разом: «Архиепископ же, то слышав... совет благой помыслив в уме, сказав к христолюбцу: „Хорошо бы нам, благоверный царь, церковь во имя их построить и установить день, чтобы праздновать их имена". То слышал, христолюбивый князь от митрополита и сказал ему: „Благ совет твой отче, и как велишь, так и сотворим"» 23. В речи митрополита обращает на себя внимание хорошо известный литературный прием: в том случае, когда князь получает церковную санкцию, священник его именует «царем» 24. Тем самым в тексте Чтения воплощается принцип «симфонии» царской и патри­аршей власти, необходимый для канонизации святых, но воплощается риторически, предвосхищая подлинную канонизацию Бориса и Глеба ви­зантийским патриархом. Таким образом, Ярослав Мудрый в Чтении дей­ствует: а) в согласии с народом и даже отдавая инициативу представителям городских общин; б) в «симфонии» с церковью; в) симулируя «цесарскую» власть и тем самым опробуя (литературно — умозрительно) возможности царской легитимности.

Посмертные чудеса, совершавшиеся на месте захоронения Бориса и Глеба, послужили главным аргументом в пользу их канонизации. Все они, за исключением самого первого («опаления» ноги варяга, случайно насту­пившего на могилу Бориса и Глеба), связаны с исцелением больных. Такова трактовка чудес в Чтении: «Много же чудес показал Бог на месте том со святыми своими страстотерпцами: слепые прозревали, хромые ходили, беснующиеся очищались, и иные же, различными недугами болящие, ис­целение получали молитвами страстотерпцев Бориса и Глеба» 25. Такова же

трактовка чудес и в Сказании 26. Каждый случай исцеления здесь предстает знаком небесной благодати, распростертой над останками Бориса и Глеба. Д. Оболенский видел в этой стороне культа аналогию «широко распростра­ненной в средние века во Франции и Англии вере в то, что король при жизни наделен определенным даром целителя» 27. В известном исследовании об исцелении золотухи наложением на больного рук короля М. Блок выделил в качестве начальных этапов формирования этого обычая во Франции правление Роберта II Благочестивого (996—1031 гг.), а в Англии — Эдуарда Исповедника (1042—1066 гг.)28— современников и родственников Яро­слава Мудрого 29. Им обоим молва приписывала чудесную способность исцелять больных.

Политическая и культурно-историческая ситуация в странах Западной Европы (таких как Англия, Франция, Дания, Швеция, Норвегия) и на Руси в тот период имела сходство. Это все сравнительно молодые государства, без устоявшихся властных традиций. Недавно (по историческим меркам) принятое там христианство еще не вытеснило древних языческих обычаев. Кроме того, властителей западноевропейских стран и Ярослава Мудрого сближало критическое отношение (если не неприязнь) к Византии.

Первоначальным толчком к появлению обряда исцеления наложением рук Блок называет поиск отличной от византийской, но христианской по сути легитимности королей. В самом же обряде древние представления о сакральной роли языческих германских королей уживались с новой тради­цией «помазания» христианских королей папами. Причины, по которым Ярославу мог понадобиться культ Бориса и Глеба, близки тем, что побуж­дали правящие слои Англии и Франции заняться поиском путей утвержде­ния особой сакральности королевской власти. Если короли романо-германского мира, по выражению Блока, «не сумели воспользоваться» культом божественного императора для укрепления собственной власти, то русские великие князья, полностью зависимые в делах церковных от константино­польского патриархата, не имели возможности использовать византийскую традицию обожествления императорской власти в своих целях вплоть до середины XV в., когда Византийская империя перестала существовать. Со­ответственно, Ярославу и его потомкам (так же как французским и англий­ским королям), приходилось искать такие пути подкрепления собственного права на управление страной, которые, с одной стороны соответствовали бы христианской концепции власти, а с другой — не вели бы к установле­нию зависимости от признанных религиозно-политических центров христи­анского мира — Рима и Константинополя.

К тому же в славянском язычестве сакральность княжеской власти (одним из символов которой были княжеские имена типа «Svetoslav») ничуть не уступала той, какую Блок находил у германских королей и нор­маннских конунгов. По мнению В. Н. Топорова, «новая христианская свя­тость утверждается не в стороне от языческой „святости", но именно на ней в самой ее сердцевине» 30. Соответственно конфликт Святополка (Svetoръlk'а) с Борисом и Глебом можно представить и как столкновение двух типов святости (языческой — подавляющей и христианской — жертвен­ной), и как конфликт двух разных принципов утверждения во власти: а) древнего и традиционного — через физическое устранение конкурентов и б) более нового — через формирование династии правителей, пользу­ющейся божественным покровительством.

Условия, при которых потребность в небесном покровительстве стано­вится чрезвычайно необходимой, на первый взгляд существенно разнятся. В Англии и Франции первым таким условием становится неполная легитим­ность находящихся у власти королей. Во Франции — это преобразование графского рода Робертинов в королевскую династию Капетингов, оттеснив­ших от трона Каролингов. В Англии о чудесном даре Эдуарда Исповедника вспомнил Генрих I — сын Вильгельма Завоевателя и третий король мно­гим ненавистной Нормандской династии. Второе условие Блок характери­зует так: «Обряд возложения рук... был в обоих случаях обязан своим появлением представителям тех династий, которые, вопреки древнему гер­манскому обычаю, начали подчиняться праву первородства» 31.

На Руси все складывалось иначе. С одной стороны, Рюриковичи прави­ли в Киеве уже более века, и конкурентов в борьбе за власть у них практически не было. С другой — речи об утверждении права первородства при занятии киевского престола в данную эпоху не велось. Тем не менее, Ярослав Мудрый видел потребность изменить тот порядок утверждения на великокняжеском столе, который он сам застал. И сам Ярослав и его отец захватывали власть в борьбе с братьями. Но договор Ярослава с братом Мстиславом, а затем и его «Завещание» свидетельствуют о попытке создать иной порядок властных отношений — братское соправление. Этот порядок оставлял мало места внутридинастической борьбе. А отсутствие династи­ческой конкуренции позволяло великим князьям диктовать свою волю городским общинам, договор с которыми (ряд) лежал в основе всей сис­темы власти в стране. В этих условиях создание ореола святости вокруг всей династии Рюриковичей, покровителями которой становились Борис и Глеб, по своим целям и возможностям можно приравнять к сакрализации коро­левской должности в странах Западной Европы путем введения обряда исцеления королями золотушных больных.

Таким образом, узкий и жестко ограниченный круг имеющихся источ­ников прочно связывает имена князей-страстотерпцев с именем великого князя Ярослава Мудрого. Он предстает в них как умный и прагматичный государственный деятель, умело воспользовавшийся сложившимися поли­тическими обстоятельствами. Ему удалось придать борьбе за власть нрав­ственную мотивацию, которой не было у его отца Владимира Святослави­ча, в период его борьбы за киевский стол; тесным образом связать свои действия с волей городских общин (Новгорода в период борьбы со Свято­полком, Смоленска, Киева и Вышгорода — в период «прославления» братьев); утвердить единство великокняжеской власти с церковной иерархи­ей. Характерно, что образ великого князя в русских источниках проходит в своем развитии две стадии: начальную — «неправедную» и последую­щую — «праведную», точно так же, как образы Ольги и Владимира. Только те совершают дурные поступки до принятия христианства, а Ярослав — до начала борьбы с убийцей первых русских святых. Тем самым Ярослав формировал отличную от византийской традицию освящения не власти как таковой, а харизматического носителя этой власти — князя, правого в своих действиях, признанного народом и церковью и освященного покровительст­вом святых заступников — Бориса и Глеба.

Следующий этап в развитии культа Бориса и Глеба, видимо, следует соотнести с последними днями жизни Ярослава Мудрого. Под 1054 годом ПВЛ содержит наставление, данное Ярославом своим сыновьям перед

смертью. В нем сформулированы принципы «братского соправления» Ярославичей, действовавшего до 1068 г.: «Имейте любовь между собой, потому что все вы братья, от одного отца и от одной матери... Если же будете в ненависти жить, в распрях и ссорах, то погибнете сами и погубите землю отцов своих и дедов, которые добыли ее трудом великим; но слушайтесь брат брата, живите мирно» 32. Речь Ярослава (в том виде, как ее сохранил или домыслил летописец) отсылает слушателей и читателей к печальному опыту братоубийственной распри самого Ярослава, а подчеркнутое «вы есте братья единого отца и мате ре» — к памяти «единоутробных» братьев Бориса и Глеба.

Хотя в самой речи святые мученики не упоминаются, в летописи имеется косвенное указание на то, что создаваемый Ярославом культ святых-страс­тотерпцев был использован им для создания новых властных отношений. События излагаются следующим образом: в предчувствии кончины Ярослав произносит речь, в которой формулирует принципы «братского соправле­ния», и раздает столы. После этого он отправляется в Вышгород. Болезнь его усиливается, и он умирает на руках у сына Всеволода. Поездка Ярослава в предчувствии смерти в Вышгород, где покоились мощи Бориса и Глеба, ухе должна навести на мысль о ее неслучайности. В материалах же, которыми пользовался В. Н. Татищев, логика изложения изменена: больной Ярослав сначала едет в Вышгород и там дает наставление сыновьям 33. В таком виде поездка Ярослава к месту захоронения Бориса и Глеба становится заранее обдуманным политическим актом, цель которого — не допустить после своей смерти борьбы наследников за передел столов. Речь его при этом приобретает дополнительное символическое значение, а Борис и Глеб — еще одну функцию: гарантов взаимного согласия Ярославичей.

В следующем поколении Рюриковичей значение культа Бориса и Глеба возросло. Первым знаком этого роста стало строительство, одного за другим, новых борисоглебских храмов в Вышгороде. Изяслав Ярославич объяснял необходимость такого строительства тем, что старая церковь, построенная Ярославом, стала ветхой. Святослав решил заменить деревян­ный храм на каменный, а Всеволод продолжил дело, начатое старшим братом 34. Исследователи, задумавшись над странным желанием Изяслава заменить церковь, простоявшую не более полувека, на новую, отвергли официальное объяснение и обратились к событиям, этому желанию пред­шествовавшим.

1068 г.— киевляне изгнали великого князя Изяслава Ярославича, по­терпевшего сокрушительное поражение от половцев. Новым князем был объявлен злейший враг Ярославичей, полоцкий князь Всеслав Брячиславич освобожденный из «поруба» и «прославленный» населением Киева.

1069 г.— Изяслав с помощью своего тестя, польского короля Болес­лава, вернул себе киевский стол, а затем захватил и Полоцк, изгнав оттуда Всеслава. В Полоцке он посадил своего сына Мстислава, а после его скорой кончины отдал город брату Святославу.

1070 г.— Всеслав выгнал из Полоцка Святослава, восстановив status quo времен Ярослава Мудрого и начала правления Изяслава.

1071 г.— под этим годом в ПВЛ помещен рассказ о волхвах и кудес­никах и борьбе с ними.

1072 г.— состоялось перенесение мощей Бориса и Глеба в новую церковь.

Два предположения, объясняющее внезапное решение Изяслава о стро­ительстве новой церкви выдвинуто в исторической литературе. Первое — великий князь руководствовался стремлением возвысить авторитет право­славной церкви параллельно тому, как создание «Правды Ярославичей» способствовало укреплению государственного строя. Второе— необходи­мость укрепить «пошатнувшийся» авторитет самого Изяслава35. Оба эти объяснения имеют право на существование, однако некоторые детали в ис­тории с заменой одной деревянной церкви на другую выходят за их рамки.

Начать с того, что Изяслав строит одноглавую церковь вместо старой пятиглавой, то есть заведомо более бедную. Объяснить это можно только одним: построить храм нужно было очень быстро. Подтверждение тому мы находим в Чтении, где говорится, что церковь была возведена «въмене дней». Далее, Изяслав в истории с изгнанием из Киева и возвращением на престол выглядел князем, повторявшим путь Святополка окаянного, тоже опиравшегося на силы правителя Польши в борьбе за Киев с братом Ярославом. Святослав же Ярославич выступал в качестве защитника киев­лян от мести старшего брата. К тому же в борьбе за престол Изяслав использовал помощь поляков-католиков, и Святослав выглядит истинным защитником православия. Ведь именно в его владениях Ян Вышатич борет­ся с кудесниками, в то время как волхв «прельщен бесом» в Киеве прямого отпора от княжеской власти не получил. Как знамение было воспринято следующее обстоятельство: при совершении обряда перенесения мощей митрополит благословил князей рукой одного из святых братьев (по Чте­нию — Бориса, по Сказанию — Глеба), и ноготь святого остался в волосах Святослава. Наконец, и летопись, и Чтение подчеркивают важность того, что по окончании обряда перенесения мощей святых в новую церковь «обедали братья сообща, каждый с боярами своими, в любви великой», а Сказание еще и развивает этот мотив: «И праздновали празднество светло, и много милостыни убогим подали, и целовались, мирно разошлись восвояси» 36.

Но следующий (1073) год начинается в летописи с сообщения: «Воз­будил дьявол распрю в братии этой — Ярославичах. И были в той распре Святослав со Всеволодом заодно против Изяслава»37. Все это вместе складывается в одну картину: со времени роковой битвы с половцами на Альте между Изяславом и Святославом существовал серьезный конфликт (после поражения Изяслав и Всеволод бежали в Киев, Святослав же — отдельно от них — в Чернигов). Конфликт этот мог принять открытую форму уже в 1069 г., при возвращении Изяслава в Киев, однако Изяслав по требованию братьев резко сократил число поляков в своем войске. Завладев великокняжеским столом, Изяслав пытался погасить конфликт с младшим братом, отдав ему Полоцк, но вмешавшийся Всеслав только подлил масла в огонь 38. Можно предположить, что в этих условиях великий князь решил перехватить у младшего брата инициативу в использовании культа Бориса и Глеба. Для этого Изяслав отправился на поклонение святым-страстотерп­цам 39 и велел срочно отстроить новый храм. Затем он собрал на церемо­нию перенесения мощей своих братьев, демонстрируя единство династии, и увенчал религиозную церемонию обедом— обрядом светским и до­христианским, символизирующим взаимное прощение обид.

И решение Святослава строить еще один, каменный храм (в совокуп­ности с повествованием о ногте святого) может быть понято как часть

политики укрепления собственной власти. Ему требовалось обосновать правильность своих действий в конфликте с братом, тем более что офици­альные церковные круги этот конфликт не одобряли. Святослав, показывая, что почитает Бориса и Глеба более, чем старший брат, мог в оправдание своих поступков сослаться на пример отца. Ведь тот тоже боролся со старшим братом при покровительстве Бориса и Глеба. Другими словами, Святослав пытался доказать, что прав не тот, кто начал междоусобицу, а тот, кому помогли «высшие силы». Сюда добавляется стремление Свято­слава подчеркнуть собственную «богоизбранность», свое право встать в один ряд с дедом и отцом— Владимиром и Ярославом. Косвенным подтверждением тому можно считать «грандиозность масштабов» (по вы­ражению М. К. Каргера) предпринятой Святославом постройки, «превос­ходящей все известные нам древнерусские храмы той эпохи» 40.

Возведение этого собора в Вышгороде приобрело в агиографической литературе многозначительный смысл и выявило новые возможности куль­та Бориса и Глеба: служить для оценочной характеристики потестарного образа князя. Князь Святослав, с точки зрения монахов Печерского монас­тыря (особо близких к Изяславу), был не вполне легитимен. Эта мысль прямо фиксируется — в летописи и опосредованно — в Сказании: одногла­вая церковь Изяслава стоит, а претенциозный проект Святослава при жизни князя не закончен. Тем самым благословение Бориса (Глеба), данное князю Святославу в виде ногтя, в тот момент, когда тот находился в согласии со старшим братом, частично дезавуируется смертью князя при недостроен­ном соборе.

То же самое происходит и с князем Всеволодом, сменившим брата на Киевском столе. Известно, что к концу жизни он вступил в конфликт с городской общиной Киева, и это было затем отражено в его некрологе: «И стал он любить образ мыслей младших, советуясь с ними; они же стали наущать его, чтобы он отверг дружину свою старшую, и люди не могли добиться правды княжой». Неправота князя выразилась и в его отношениях со святыми-страстотерпцами. Он старался достроить каменный храм, нача­тый его братом, но «как только была завершена [церковь], и на ту ночь обвалился у нее верх и сокрушилась вся» 41.

Однако строительством храмов в честь князей-страстотерпцев в тот период дело не исчерпывалось. А. Поппэ обратил внимание на тот факт, что во второй половине XI в. Рюриковичи начали давать своим сыновьям «княжеские» (династические, а не крестильные) имена Борис, Глеб, Роман и Давид. Первоначально эти имена появились в семействе Всеслава Брячиславича Полоцкого, а затем— Святослава Ярославича и «двух младших Ярославичей». Объяснения, которые дал Поппэ (а их два), логичны, взаим­но дополняют друг друга и находят подтверждение в действиях следующих поколений. Объяснение первое: культ Бориса и Глеба нужен, в первую очередь, боковым ветвям династии, для того чтобы подчеркнуть их со­причастность к власти во всех русских землях. Объяснение второе: родона­чальники этих боковых ветвей с помощью того же культа утверждают право на проведение самостоятельной политики и закрепление за своим потомством неотчуждаемых владений 42.

Понятие «избранности», «отмеченности» той или иной ветви династии Рюриковичей восходит к двум государственно-политическим идеям, содер­жащимся в разных литературных произведениях борисоглебского цикла.

Первую из них отметил Каргер, обративший внимание на то, что полити­ческая тенденция Сказания выражена в самом его начале, во фразе: «Род правых благословится, рече пророк, и семя их, в благословении будет» 43. Автор Сказания, таким образом, выступает сторонником преемственности власти по родовому принципу, то есть по старейшинству.

Вторая идея изложена в ПЧ и ЛП сразу после рассказа об убийстве Святополком еще одного брата — Святослава (в Сказании И Чтении этот рассказ отсутствует): «Святополк же окаянный... стал помышлять: „Пе­ребью всех своих братьев и буду один владеть Русской землею". Так думал он в гордости своей, не зная, что „Бог дает власть кому хочет, ибо поставляет Всевышний цесаря и князя, каких захочет дать"» 44. Здесь, в противовес принципу наследования власти по старшинству, формули­руется иной принцип: духовное преемство власти по божественному про­изволу, выраженному через посредников-покровителей святых Бориса и Глеба. И выбирая для своих сыновей имена Борис, Глеб, Давыд и Роман, князь тем самым опирался на одну из двух противоположных по на­правленности политических доктрин, прибегая при этом к покровительству одних и тех же знаковых фигур.

Еще одна деталь культа, появившаяся в то время, — кресты-складни (энколпионы), предназначавшиеся для хранения частичек мощей, с изобра­жениями Бориса и Глеба. Эти предметы регулярно попадаются среди археологических находок XI—XII веков. Абсолютное большинство находок такого рода — в Киеве и вокруг него. Находят и змеевики с изображением святых страстотерпцев (правда, в меньшем количестве, чем энколпионы) 45.

При оценке этих находок напрашиваются три вывода. Во-первых, поскольку кресты, носимые поверх одежды, заняли в массовом сознании место языческих оберегов, а количество найденных крестов весьма значи­тельно, культ Бориса и Глеба в указанный период не мог быть «прежде всего княжеским», как полагает Поппэ 46. Во-вторых, почитание святых братьев в народе связано с их ролью целителей, но не покровителей той или иной ветви княжеской династии. В-третьих, поскольку ареал находок ог­раничен киевским регионом, известность Бориса и Глеба в XI в. не была чрезвычайно широкой.

Как отмечает M. X. Алешковский, в качестве целителя воспринимался только один из братьев — Глеб: на энколпионах его изображение размеща­ется на лицевой стороне; а на змеевиках — в более значимой позе. Глеб, а не Борис, теснейшим образом связан с чудесами Чтения и Сказания 47. При этом святые составляли неравноценную пару. Глеб, почитаемый как святой целитель, соотносился с идеей жертвенности, непротивления судьбе, сим­волизируя мысль о божественном предопределении в сфере власти. Борис олицетворял иную властную идею — братского соправительства и подчине­ния младших братьев старшим. Но Борис до 1072 г. не имел самостоятель­ного ореола святости: его мощи лежали в деревянной, а не каменной раке; на его «персональной» могиле не происходило чудес исцеления.

Св. Глеб, получивший от отца в правление Муром, впоследствии считался покровителем Святослава Ярославича и его потомков, правивших в Муроме по «завещанию» Ярослава Мудрого. Тем самым почитание Глеба в народе выделяло Святослава и Святославичей из числа всех Рюриковичей и отчасти подкрепляло их претензии на власть не только в Черниговских, Муромских и Рязанских землях, но и в Киеве. Снять

эти претензии или ослабить их могло наделение Бориса в глазах народа такой же мерой святости, какая была у Глеба. В этой связи события 1072 г. можно рассматривать как последовательное возвышение образа Бориса и выдвижение его на первое место в паре князей-страстотерпцев.

Рассмотрим их по эпизодам: а) деревянную раку с мощами Бориса переносят три князя Изяслав, Святослав и Всеволод, в сопровождении клира; б) раку с мощами Бориса вскрывают, причем воздух наполняется благоуханием; в) митрополит, «бо бе нетверд верою», убедившись в не­тленности останков Бориса, падает ниц и просит прощения в том, что сомневался в святости (нигде не говорится, в чьей святости сомневался митрополит Георгий, и по традиции считается, что сомнение это относится к обоим святым, но по контексту ЛП и Сказания— но не Чтения — выходит, что сомнение это относится только к останкам Бориса); г) перево­зится каменная рака с мощами Глеба, причем в дверях рака застряла, и лишь когда народ воззвал «Господи помилуй», она сдвигается с места. Соответственно, по окончании церемонии Борис встает в один ряд с Гле­бом. Более того, в почитании святых братьев князьями и боярством Борис несколько оттесняет Глеба, заслоняет его собой, что в народном сознании произошло не ранее середины следующего столетия 48.

Перейдем теперь к третьему поколению князей— внукам Ярослава Мудрого. Здесь бросаются в глаза два эпизода, связанных тем, что имена Бориса и Глеба упоминаются в летописи по поводу междоусобной борьбы. В 1087 г. князь Ярополк Изяславич, то послушный, то враждебный своему дяде— великому князю Всеволоду Ярославичу, был убит «проклятым Нерадцем» и торжественно похоронен в Киеве самим Всеволодом с сыно­вьями. В летописном некрологе Ярополка, составленном, судя по торжест­венности похорон, не без ведома Всеволода Ярославича, Ярополк призыва­ет смерть, «какую [бог] даровал и братьям моим Борису и Глебу», что, по мысли летописца, должно освободить его от грехов «суетного сего света и мятежа». Второй эпизод относится к 1101 году. Великий князь Святополк Изяславич, победив «заратившегося» на него князя Ярослава Ярополчича, заковал того в цепи. «И просили за него митрополит и игумены, и умолили Святополка, и взяли с него [Ярослава] клятву у гроба святых Бориса и Глеба, и сняли с него оковы и отпустили его» 49.

Очевидно сходство двух летописных фрагментов. Сначала сообщается о каком-либо «неправом» действии, связанном с княжеской междоусобицей (в первом случае — убийство князя, во втором — вооруженное выступле­ние), затем для обоснования и подкрепления «правильной» линии поведения привлекаются образы Бориса и Глеба.

Продолжается в эту эпоху и прежний сюжет — строительство нового храма и перенесение туда мощей святых братьев. Святополк Изяславич, занявший киевский стол после смерти Всеволода Ярославича, не возоб­новил строительство каменного храма в Вышгороде. «Сказание» объясняет это тяжелой внешнеполитической обстановкой и нападением «поганых». Но этому, похоже, не очень верил и сам автор. Рассказав о том, что Владимир Мономах вынужден был ночью (тайно от киевского князя) позолотить раки с мощами Бориса и Глеба, он переходит к новому сюжету: Олег Святосла­вич на свои средства достраивает каменную церковь в Вышгороде, а Свято­полк отказывается переносить туда мощи святых. Авторский комментарий: «И не хотел их переносить, потому что не он ее создал, церковь ту» 50.

Позицию Святополка, равно как и стремление представителей других дина­стических линий связать свое имя с культом Бориса и Глеба, объясняет В. И. Лесючевский: «Борис и Глеб были необходимы князьям прежде всего как личные покровители». При этом чаемое покровительство святого, видимо, не имеет ничего общего со стремлением «привлечь к себе общую любовь», как считал М. Д. Приселков 51. При фактическом равенстве прав на киевский стол и единственно возможном способе утвердить свою власть посредством заключения «ряда» с городской общиной, важным элементом выбора становилась не абстрактная «любовь», а вполне поддающаяся оценке «харизма» князя.

«Харизматический лидер» раннего средневековья должен обладать оп­ределенным набором парных достоинств, одни из которых были лично-родовыми характеристиками, а другие — следствием его богоизбранности. Полным набором таких парных качеств был наделен, с точки зрения агиографа, святой Борис, что и зафиксировано в особой приписке «О Борисе и его облике». Во-первых, это лично-родовые качества: «Благого корени, послушен отцу... Телом был красив, высок, лицом кругл, плечи широкие, тонок в талии, глазами добр». Во-вторых — качества, данные Богом: «Благодать Божия цвела на нем». Так же парно даны добродетели Владимира Мономаха в его некрологе. Это лично-родовое качество: «Сын благоверна князя Всеволода, украшенный добрыми нравы»; и покровитель­ство со стороны небесных сил: «Прославленный в победах, ибо он всею душою возлюбил Бога». Свои особые отношения со св. Борисом постарал­ся подчеркнуть в «Поучении» и сам Владимир Мономах: «И вышли мы на святого Бориса день из Чернигова и ехали сквозь полки половецкие, около ста человек, с детьми и женами. И облизывались на нас половцы точно волки... Бог и святой Борис не выдали меня им на поживу, невредимы дошли мы до Переяславля» 52.

Покровительство святого князю (или целой династической линии) мог­ло стать важным элементом личной харизмы и, следовательно, серьезным аргументом в пользу того или иного претендента на великокняжеский стол. Ярким примером борьбы за покровительство стал знаменитый спор о выборе лучшего места для установки рак с мощами Бориса и Глеба, случившийся при их перенесении в новый каменный храм между Вла­димиром Мономахом, с одной стороны, Давидом и Олегом Святосла­вичами — с другой.

Церемония перенесения мощей в 1115 г. была приурочена к столетию гибели Бориса и Глеба, но имела, видимо, и другой смысл, понятный в более широком историческом контексте. Поскольку во второй половине IX в. великими князьями были три сына Ярослава, то практически равные права занять «отний и дедний стол» имели потомки трех династических линий, соответственно Изяславичи, Святославичи и Всеволодовичи. В 1093 г., после смерти великого князя Всеволода Ярославича, его сын Владимир Мономах без борьбы уступил киевский стол формально стар­шему из всех потомков Ярослава Мудрого князю Святополку Изяславичу. Но через 20 лет тот же Владимир Мономах занял киевский стол в обход старшей ветви — Давида и Олега Святославичей. Участие последних в торжественной церемонии, вероятно, должно было подчеркнуть их со­гласие с главенствующей ролью Мономаха в системе «братского отрав­ления» в духе «Завещания» Ярослава Мудрого. Единство старших в роде

Ярославичей подчеркивалось при проведении обряда перенесения рак учас­тием православных иерархов из Киева, Чернигова, Переславля, Белгорода, Юрьева и игуменов крупнейших монастырей. В то же время летописцы не могли (или не захотели) скрыть, что торжественная церемония со­провождалась демонстративными жестами со стороны всех участвующих.

До начала обряда представители соперничавших династических линий успели показать свое усердие в почитании Бориса и Глеба (Олег Святосла­вич достроил каменный храм, а Владимир Всеволодович оковал раки Бориса и Глеба золотом). Далее Лаврентьевская летопись сообщает, что при перенесении мощей Владимир приказал «метати» под ноги ковры и драгоценные ткани. Олег же Святославич в ответ угостил обедом священ­ников, освятивших каменную церковь 53.

Кульминация княжеского соперничества наступила в момент установки рак в новом храме: Владимир хотел разместить их в центре храма «и терем серебряный поставить над ними». Давыд и Олег настаивали на том, чтобы раки поместили в специальной «комаре» у правой стены храма. Разрешение спора было передано на усмотрение самих святых, иными словами — метали жребий, выпавший в пользу Святославичей. Однако преимущество Святославичей сохранялось не долго. «Володимер же,— вновь сообщает летопись, — оковал раку сребром и златом и украсил гробы». Но и этим спор о покровительстве не закончился. В 1117 г. Владимир Мономах начал строительство храма на месте гибели Бориса на р. Альте. Ответ Давыда Святославича не заставил себя ждать— тут же началось строительство Глебоборисовского собора в Чернигове 54.

Таким образом, если судить по двум вышеизложенным сюжетам, в культе Бориса и Глеба вновь, как и в предыдущем поколении, стал­кивались две властные тенденции. Первая из них: использовать культ для прекращения братских междоусобиц и закрепить достигнутое враждующи­ми князьями соглашение какой-либо церемонией у мощей святых-страсто­терпцев. Политическое противостояние, таким образом, решалось как ce-мейное дело, ведь Борис и Глеб были родственниками и желанными покровителями каждого князя из династии Рюриковичей. К тому же, прибе­гая к «посредничеству» святых в разрешении споров, князья в действитель­ности использовали в своих политических спорах авторитет церкви, всегда стоявшей за единство русских земель и правящих в них князей.

Вторая тенденция практически противоположна первой. В соответ­ствии с ней каждый князь старался подчеркнуть покровительственные от­ношения, установившиеся именно между ним и святыми мучениками. Осо­бенно важно это было для тех князей, которые претендовали на первые позиции во властных отношениях. Наиболее наглядно эта вторая тенденция проявилась в публицистике. Хотя дискуссия о времени появления тех или иных литературных произведений, связанных с почитанием князей-страсто­терпцев, не окончена, преобладает мнение, что основные литературно-публицистические произведения борисоглебского цикла в целом оформи­лись на рубеже XI—XII веков 55. Если же учесть все высказанные точки зрения 56, то следует исходить из того, что в рассматриваемый нами период Сказание и Чтение (созданные в момент окончательной канонизации Бори­са и Глеба и, одновременно, жесткого противостояния между Ярославича-ми, то есть в 1070-е годы) были частично переработаны и дополнены Летописной повестью и «Сказанием о чудесах» 57.

Авторы этих произведений были наблюдателями и участниками всех важнейших политических событий своего времени. Давая оценку членам правящей династии и формируя тем самым их образ в глазах современ­ников и последующих поколений, они использовали общий контекст бори­соглебского культа и его конкретные детали для того, чтобы создать эталон «правильного» политического поведения и отмерить степень приближения или удаления того или иного участника властных отношений от образца, что давало уверенность в объективной (отстраненной, вневременной), а сле­довательно, и справедливой оценке. В связи с этим эталонное властное поведение определялось текстами, созданными если не в одно время, то в одну эпоху. Изображение «правильного» поведения могло быть двояким: критикой «неправедных» действий князя и прямыми публицистическими вставками в тексте.

В качестве «неправедного» властителя в текстах борисоглебского цикла представлен князь Святополк Окаянный. Его характеристика в Чтении: «Окаянный сын Святополк... радуясь отцовской смерти, сел на коня и, быстро доехав до Киева града, сел на столе отца своего» 58. В Сказании: «Сказал так в душе своей окаянный: ...Добавлю к беззаконию еще беззако­ние, все равно и грех матери моей не очистится, и с праведными не напишуся». В ЛП: «Святополк же, исполнившись беззакония, воспринял мысль Каинову» 59. Здесь выделяются два момента.

Первый — «неправильный» властитель нарушает «закон» (то есть ре­лигиозные заповеди): он радуется смерти отца и организует убийство братьев. Второй — негативные поступки связаны не только с его личными качествами или наущением дьявола. Важную роль играет «родовое про­клятье» — грехи предков, передающиеся и накапливающиеся из поколения в поколение.

Далее, Святополк в Чтении, ЛП и ПЧ убивает братьев для того, чтобы стать единодержцем 60. При этом в ЛП это намерение связывается с одним из смертных грехов — гордыней, а в Сказании — с именем Каина. Отсюда можно сделать вывод, что стремление к единовластию расценивается в то время как неверное, тождественное нарушению «закона». Но это не совсем так. Ведь Ярослав Мудрый тоже в конце концов стал единодержцем. И самый ранний из всех текстов (ПЧ) заканчивается фразой, по меньшей мере нейтральной к идее единовластия: «А Ярослав, придя в Киев, сел на столе и завладел всей Русской землей». В Чтении же, последовательно проводящем идею старейшинства, на том же месте стоит фраза совсем иная: «Так же по смерти окаянного принял власть брат блаженных, именем Ярослав, и он же был старей блаженных». Чуть ближе к паремийной фраза в Сказании: «И с того времени крамола прекратилась в Русской земле, а Ярослав завладел всею волостью Русской» 61.

В каждом из этих сочинений акценты, как видим, расставлены чуть-чуть иначе. Ударение переносится с права на единовластное правление (в ПЧ), на право старейшинства (в Чтении) и прекращение «крамолы» (в Сказании). В летописи же приход к власти Ярослава вообще не со­относится с мыслью о единодержавии, сохраняется лишь тема преемст­венности 62. Причина тому — явное несоответствие идеи единодержавия тем историческим условиям, в которых создавались рассматриваемые здесь произведения борисоглебского цикла. За три десятка лет, что отделяют киевское восстание 1068 г. от Любечского съезда 1097 г., сформировалось

устойчивое мнение о невозможности и аморальности стремления к еди­нодержавию, поскольку оно провоцирует княжеские междоусобицы, под­рывает позиции князей в их отношениях с городами и ведет к ослаблению Руси в ее противостоянии Дикой степи. Идее единодержавия необходимо было противопоставить другую, более соответствовавшую реалиям фор­мирующейся раздробленности, но сохранявшей важнейший элемент «Бо­жьего благословения».

В конце концов авторы произведений борисоглебского цикла и прямо рассуждают о княжеской власти. В Чтении: «Видите ли братие, коль высоко было почтение святых к старшему брату... Мы же ни мало не имеем почтения к старейшинам, но иногда противоречим им, иногда же укоряем их, многажды же супротивимся им». В Сказании: «Поистине вы цесари цесарям и князья князьям, ибо вашей помощью и защитой князья наши противников державно побеждают и вашей помощью гордятся» 63. «Фор­мула власти», к которой может быть сведена публицистическая составляю­щая произведений борисоглебского цикла, сложившегося при внуках Яро­слава, выглядит следующим образом: «правильная власть» — это власть преемственная, сохраняющая и развивающая лучшие черты предшествую­щих правителей (идея «закона»). Но преемственность власти не означает ее наследования по нисходящей линии— от отца к сыну, или по горизон­тали — от брата к брату. Настоящий преемник должен получить покрови­тельство Бориса и Глеба и, тем самым, божественное благословение на занятие стола 64 «Правильная власть» сохраняет единство династии, не допуская «дияволя шатания» и ослабления Руси. Условие правомерности власти — подчинение младших старшим. Более широкая трактовка прин­ципа старейшинства подразумевает добровольное подчинение «старейши­нам», то есть Богом поставленным начальникам.

Историки XIX в. связывали оформление церковно-политической док­трины древней Руси с Киево-Печерским монастырем и в частности с имена­ми Феодосия Печерского и автора Чтения, Нестора65. И в дальнейшем эта точка зрения не вызывала сколько-нибудь обоснованных возражений. Но существует потребность выяснить дополнительно, возможны ли были вари­анты в трактовке данной доктрины или она оформилась в жесткую кон­струкцию, не допускавшую отклонений и альтернатив. Для этого необ­ходимо определить, кто из князей Русской земли, по мнению публицистов рубежа XI—XII вв., ближе всего был к идеальной формуле власти.

В Чтении идея преемственности власти в двух местах соединена с име­нем Изяслава. Впервые — там, где говорится о смерти Ярослава: «Недолго болев, предал [Ярослав] душу в руки Божий, поручив стол свой старейшему сыну своему Изяславу... Сотворили же и при сем чудеса многие святые страстотерпцы Борис и Глеб» 66. Затем «боголюбец» Изяслав по примеру отца возводит церковь святым-страстотерпцам. Ему же принадлежала ини­циатива первого перенесения мощей Бориса и Глеба в новую церковь.

В Сказании Изяслав подчеркнуто (и притом дважды) поставлен в один ряд с другими «наследниками отца своего и преемниками престола» — Святославом и Всеволодом. Сцена же с ногтем святого Глеба изложена развернуто, с массой подробностей, в результате чего образ Святослава, заслоняет образ старшего брата. Далее в Сказании содержится ряд мелких черточек, создающий негативный образ сына Изяслава— великого князя Святополка. Начало положено фразой о «забвении» в период правления

Святополка каменной церкви в честь Бориса и Глеба, строительство кото­рой вели его дяди. Вслед за этим — давно отмеченное несовпадение между Чтением и Сказанием в описании чуда с освобождением невинно заключен­ных 67. Если согласно Чтению чудо совершается во времена Ярослава Мудрого, а неправая власть представлена безымянным старейшиной, то согласно Сказанию именно Святополк, послушав клеветников, посадил «в погреб» двух человек, оковав их без вины 68. Вмешательство Бориса и Глеба здесь понадобилось для того, чтобы князь, а не старейшина признал свою ошибку. Наконец, Святополк препятствовал перенесению мощей в новую каменную церковь, построенную Олегом Святославичем. Вместе с тем автор Сказания либо нейтрален, либо доброжелателен по отношению к Святославу и Всеволоду Ярославичам и их сыновьям: Владимиру Моно­маху, Давиду и Олегу Святославичам. «Сказание о чудесах», продолжившее первоначальный текст Сказания, проводит мысль, что династическая линия, связанная с Изяславом Ярославичем, не может претендовать на исключи­тельное право наследования «земли русской», поскольку есть и другие не менее (а может быть и более) достойные представители династии.

Наконец, в ПВЛ (и последующих статьях Лаврентьевской летописи) усилена роль Всеволода Ярославича и его сына Владимира. Достигнуто это введением в летопись тончайших намеков на близость образа Всеволода к образу св. Бориса — правителя земель, позже доставшихся Всеволоду и его потомкам. Образы св. Бориса и Всеволода Ярославича наиболее явно сближаются в описании событий, предшествующих смерти соответственно Владимира и Ярослава. В Чтении великий князь Владимир Святославич удерживает при себе Глеба, а Бориса призывает из Ростова, страшась козней Святополка, и поручает ему свою дружину. В летописном же сооб­щении о кончине Ярослава Мудрого говорится, что именно Всеволод находился при великом князе, «поскольку был он любим отцом более всех его братьев, и держал его отец всегда рядом с собой» 69. Выходит, что общая для всех произведений борисоглебского цикла тенденция — обосно­вание правильной власти с опорой на образы Бориса и Глеба — получает в каждом из них собственную направленность, в зависимости от близости автора к той или иной ветви династии.

Таким образом, культ Бориса и Глеба нельзя связать с какой-то одной властной традицией. Имена князей-страстотерпцев привлекались для ил­люстрации и обоснования различных социально-политических доктрин, в зависимости от того, в какой среде (княжеской, церковной, народной) бытовали эти идеи. Кроме того, с течением времени менялись уже сложив­шиеся и устоявшиеся представления о том, что символизируют образы святых-страстотерпцев в сфере властных отношений. Возникновение куль­та, видимо, можно связать с общеевропейской тенденцией к институциализации этих отношений на основе христианских ценностей и формирова­ния новых властных традиций. Отсюда — эволюция представлений о том, в чем заключается духовный подвиг первых русских святых, чему они покровительствуют и, следовательно, что считать правильным поведением как в борьбе за власть, так и в управлении государством.

Наиболее устойчивой оказалась та трактовка образов Бориса и Глеба, которая сформировалась во второй половине XI в. в Киево-Печерском монастыре и была затем развита в церковно-публицистических сочинениях, затрагивавших тему династических споров. В этой трактовке Борис и Глеб

выступают в качестве покровителей всей русской земли и, соответственно, всей династии Рюриковичей. Единство династии здесь — аналог Богом данной власти византийского императора применительно к реалиям древ­ней Руси, а подчинение младших князей старшим (при справедливом от­ношении старших к младшим) — не альтернатива единодержавию, а един­ственно возможная форма его выражения. Однако при составлении каждого из произведений борисоглебского цикла эта общая церковно-политическая идея преображалась таким образом, чтобы утвердить правоту одной из трех династических ветвей в потомстве Ярослава Мудрого: Изяславичей, Святославичей или Всеволодовичей.

В княжеской трактовке отчетливо заметны две разные тенденции. Одна соотносится с церковной: к памяти Бориса и Глеба обращаются в том случае, когда необходимо предотвратить или ликвидировать династический конфликт. Другая — прямо противоположная — служит обоснованию пра­ва на то, чтобы силой добиваться справедливого решения спорных воп­росов во властной сфере. Эта вторая трактовка опиралась на концепцию покровительства святых той или иной территории, той или иной династи­ческой линии. При этом чем больше проходило времени со смерти Яро­слава Мудрого, тем менее значимой в междукняжеских отношениях высту­пала первая трактовка, а более значимой — вторая. Соответственно и тема христианской жертвенности уступала другой — воинской доблести, вырази­телем которой постепенно становится св. Борис.

Еще две трактовки можно обнаружить в народном отношении к свя­тым-страстотерпцам. Первая из них — распространившееся в южнорусских землях убеждение в целительных качествах мощей Глеба (в первую очередь) и Бориса. На начальном этапе (XI в. ) эта трактовка выполняла прямую протестарную функцию — преобразования династии Рюриковичей из язы­ческих в христианских правителей. Окончание этого процесса ознаменова­лось появлением иной трактовки: святые восстанавливают попранную влас­тью справедливость и тем самым выступают в качестве одного из важней­ших ориентиров в спорах за власть и вокруг власти.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   22

Похожие:

К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconРусь Древняя и Удельная Библиографический указатель
Киевской Руси (09–xi в.), а также период феодальной раздробленности страны (xii–xiv в.). Представлены книги по истории, философии,...
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconАрхитектура Руси X xii в в
Цель и задачи урока: Познакомить учащихся с архитектурой Руси X-XII в в., ее основными чертами
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconВопросы для экзамена по истории отечества
Возникновение государства. Правления киевских князей с Рюрика по Владимира Мономаха. Социально-экономические отношения на Руси. Внешняя...
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconЗадания 1-10: за каждый правильный ответ присуждается 1 балл
Основным внешнеполитическим противником Древней Руси со второй половины XI века стали
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconБиблиография по истории древней руси
Алексеев Ю. Г. Псковская Судная грамота и ее время: развитие феодальных отношений на Руси XIV – xviвв
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconУрок, тема: Культура Киевской Руси в IX-XIII веках
Ознакомления учащихся с достижениями культуры Древней Руси в различных ее отраслях
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconУрок-путешествие Оборудование: карта «Киевская Русь в IХ хi вв.; иллюстрации «Буквицы древнерусского письма»
Цель: показать, что в начале XII века культура Киевской Руси достигла высшего расцвета
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconРазработка урока истории в 6 класе Тема: Культура Древней Руси
Цель: формирование у учащихся целостного представления о Киевской Руси; ее значении в системе европейских и восточных государств
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconВеликое княжество Литовское
В течение столетия после Батыева нашествия на десятков земель и княжество Древней Руси выросли два мощных государства, две новые...
К. А. Соловьев \ZC;lb a2obke >@8A0 8 ;510 во властных отношениях древней Руси XI нача­ла XII века iconПлан работы: Введение Древнерусское государство когда и как Духовная культура
Древней Руси можно считать IX век. Я решил описать культуру Киевской Руси до 1236 года начала татаро-моногольского ига. После этого,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница