Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002




НазваниеГеннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002
страница1/5
Дата07.12.2012
Размер1 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5

Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Геннадий Мартович Прашкевич

Великий Краббен




OCR ХАС

«Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002

ISBN 5 94538 028 8


Генадий Мартович Прашкевич

Великий Краббен


Это море — великое и просторное: там

пресмыкающиеся, которым нет числа,

животные малые с большими. Там плавают

корабли, там этот левиафан, которого Ты

создал играть в нем.

Псалом 103 (25, 26)


Тетрадь первая. ДОБРОЕ НАЧАЛО


Лоция Охотского моря. Бывший интеллигент в третьем колене. От Бубенчиково по Симоносеки. Опасности, не учтенные лоцией. Болезнь по иностранному и метолы ее лечения. Сирота Агафон Мальцев. Вечерние беседы на островах, «Привет, организмы! Рыба!»

Залив Доброе Начало вдается в северо западный берег острова Итуруп между мысом Кабара и мысом Большой Нос, расположенным в 10.4 мили к NNO от мыса Кабара. Берега залива высокие, за исключением низкой и песчаной северной части восточного берега.

Речка Тихая впадает в восточную часть залива в 9, 3 мили к NNO от мыса Кабара. Речка Тихая — мелководная и извилистая; долина ее поросла луговыми травами и кустарниками. Вода в речке имеет болотный привкус. В полную воду устье речки доступно для малых судов.

Серп Иванович Сказкин, бывший алкоголик, бывший бытовой пьяница, бывший боцман балкера «Азов», бывший матрос портового буксира типа «жук», бывший кладовщик магазина № 13 (того, что в селе Бубенчиково), бывший плотник «Горремстроя» (Южно Сахалинск), бывший конюх леспромхоза «Анива», бывший ночной вахтер крупного комплексного научно исследовательского института (Новоалександровск), наконец, бывший интеллигент («в третьем колене!» — добавлял он сам не без гордости), а ныне единственный рабочий полевого отряда, проходящего в отчетах как Пятый Курильский, каждое утро встречал меня одними и теми же словами:

— Почты нет!

А почте и неоткуда было взяться.

В принципе.

Случайное судно могло, конечно, явиться из тумана в виду мыса Кабара, но для того, чтобы на борту этого судна оказалось письмо для Серпа Ивановича Сказкина, или для меня, Тимофея Ивановича Лужина, младшего научного сотрудника СахКНИИ, действительно должно было случиться слишком многое: во первых, кто то на материке или на Сахалине заранее должен был знать, что именно это судно и именно в это время выйдет к берегам острова Итуруп, во вторых, кто то заранее должен был знать, что именно в это время Серп Иванович Сказкин, крабом приложив ладонь к невысокому морщинистому лбу, выйдет на плоский тихоокеанский берег залива Доброе Начало, и, наконец, в третьих, такое письмо попросту должен был кто нибудь написать!

«Не умножайте сущностей», — говорил Оккам.

И в самом деле.

Кто мог написать Сказкину?

Его пятнадцатилетний племяш Никисор?

Вряд ли!

Хитрый Никисор проводил лето в пионерлагере «Восток» под Тымовским.

Елена Ивановна бывшая Сказкина, а ныне Глушкова?

Вряд ли!

Скажи Елене Ивановне бывшей Сказкиной вслух: черкните, мол, Лена, своему бывшему мужу, нынешняя Глушкова без стеснения бы ответила: «Пусть этому гаду гидра морская пишет!»

На этих именах круг близких людей Серпа Ивановича замыкался, ну, а что касается меня, то на весь полевой сезон я всегда обрываю любую переписку.

Однако Серп Иванович Сказкин с реалиями обращался свободно. Каждое утро, независимо от погоды и настроения, он встречал меня одними и теми же словами:

— Почты нет!

Произносил он эти слова отрывисто и четко, как морскую команду, и я, еще ничего спросонья не сообразив, привычно лез рукой под раскладушку — искал сапог, припрятанный там заранее.

Но сегодня мой жест не испугал Сказкина.

Сегодня Сказкин не хихикнул довольно, не выскочил, хлопнув дверью, на потное от теплой росы крылечко. Более того, сегодня Сказкин не испугался сапога, он, Сказкин, даже не двинулся с места, и после секундного, но значительного молчания несколько растерянно повторил:

— Почты нет!

И добавил:

— Вставай, начальник! Я что хошь сделаю!

Сказкин, и — сделаю!

Серп Иванович Сказкин с его любимой поговоркой «Ты, работа, нас не бойся, мы тебя не тронем!» и — сделаю!

Богодул с техническим именем и это невероятное — сделаю!

Открывая глаз, прислушиваясь к тому, как жирно и подло орет за окном ворона, укравшая у нас позавчера полтора килограмма казенного сливочного масла, я упорно решал заданную Серпом загадку.

Что могло означать это — сделаю?

Прошедшая ночь, я не отрицал, действительно выдалась бессонная. Свирепая, мертвая духота упала на берега бухты Доброе Начало. Речка Тихая совсем отощала, от ее узких ленивых струй, как никогда, несло гнильем и болотом. Бамбуки пожелтели, курились едкой пыльцой, огромные лопухи сморщились, как бока приспущенных дирижаблей. Стены домика покрылись влажными тяжелыми пятнами, выцветшие обои поднялись пузырями, потом пузыри лопнули, и так же тяжко, как лопнувшие обои, обвисло небо на каменных мрачных плечах вулканов.

Вторую неделю над Итурупом стояло душное пекло.

Вторую неделю не падало на берега Итурупа ни капли дождя.

Вторую неделю я проводил бессонные ночи у окна, уставившегося на океан пустой рамой, стекла я выдавил — для свежести.

Душная, горячая тишина была наложена на остров, как горячий компресс, и волны шли к берегу ленивые, длинные.

Звезды.

Лето.

— Вставай! — повторил Серп Иванович. — Я что хошь сделаю!

Я, наконец, разлепил веки.

Серп Иванович Сказкин, первая кепка острова, обладатель самой крупной на острове головы, стоял передо мной в трусах на босу ногу и навытяжку, как рядовой над раненым маршалом. Еще на Сказкине был никогда не снимаемый им полосатый тельник. Обнаженные кривые ноги Сказкина казались еще круглее от того, что обвиты были наколотыми на них сизыми змеями.

«Мы устали!» — гласили надписи на змеях, но, несмотря на усталость, змеи эти хищно стремились вверх, прямо под скудные одежды Серпа Ивановича.

Голова у Сказкина, правда, была крупная. Сам император Дионисий, жадный до свирепых пиров, думаю, не отказался бы сделать глоток из такой крупной чаши, как чаша, сработанная из черепа Серпа Ивановича. Прищуренными хитрыми глазками, украшенными пучками белесых ресниц, Серп Иванович смотрел куда то мимо меня, в сырой душный угол домика, на печально обвисающие лохмотья обоев. Руки Серп Иванович держал за спиной. Он явно что то от меня прятал.

— Ну, — сказал я. — Показывай.

— Что показывать?

— Не то, что ты сейчас подумал, — предупредил я. — Не серди меня, Серп Иванович. Показывай, что притащил.

— А что я притащил?

— Вот я и говорю, показывай.

Только тогда Сказкин глупо хмыкнул:

— Говядина!

«Это бессонница…» — окончательно решил я.

И я, и Серп Иванович, мы оба очень хорошо знали, что на ближайшие тридцать миль, а в сторону американского континента намного больше, не было на Итурупе ни одной коровы, а единственную белую, принадлежавшую Агафону Мальцеву, даже такой богодул, как Сказкин, вряд бы посмел называть говядиной.

— А ну! — приказал я. — Показывай!

И ужаснулся.

В огромных дланях Серпа Ивановича лежал кусок свежего, чуть ли не парного мяса.

Противоестественный кусок…

На нем сохранился даже обрывок шкуры, будто шкуру с бедного животного сорвали одним махом!

— Кто? — только и спросил я.

Сказкин виновато пожал плечами, покатыми, как у гуся:

— Не знаю, начальник.

— Но ведь это корова Агафона!

— Других тут не бывает, — подтвердил мою правоту Сказкин.

— Так кто? Кто сделал такое?

Серп Иванович не выдержал.

Серп Иванович нервно хихикнул.

Застиранный полосатый тельник делал Сказкина похожим на большую мутную бутыль, по горло полную здравого смысла. Хихикал Сказкин, конечно, надо мной, ибо только младший научный сотрудник Тимофей Лужин (Сказкин был крепко уверен в этом) мог возлежать на раскладушке в тот час, когда всякий порядочный человек тут же соскочил бы, чтобы начать суетиться вокруг такой роскошной находки, как этот кусок говядины. Сказкина переполняло чувство превосходства. Сказкин презрительно и высокомерно пожимал покатыми плечами, Сказкин даже снисходил: дескать, ладно, лежи, начальник! У тебя, дескать, есть я, начальник! А раз у тебя есть я, Сказкин, значит, не пропадем!

Не выдержав его высокомерия, не выдержав духоты и испуга, я, наконец, поднялся и побрел в угол к умывальнику.

— Это еще что, — довольно гудел за моей спиной Сказкин. — Я однажды в Пиреях двух греков встретил. Один нес ящик виски, другой на тебя походил.

Я прислонился к пустой раме.

«Ох, Серп! Ох, Иванович!..»

Слоистая полоса влажного и теплого утреннего тумана зависла над темным заливом, резко разделяя мир на земной, с его тяжкими пемзовыми песками, оконтуренными бесконечной желтой щеткой бамбуков, и на небесный, с его пронзительно душным небом, линялым и выцветшим, как любимый, никогда не снимаемый тельник Сказкина.

— Ну? — переспросил я.

Сказкин доверительно подмигнул:

— Нашел — спрячь. Отнимут!

Подобная мудрость венчала всю философию Сказкина, но мне сейчас было не до рассуждений.

— Агафон знает?

По праву удачливого добытчика Сказкин неторопливо вытянул сигарету из моей пачки и укоризненно покачал большой головой:

— Да ты что, начальник! Это если бы лишней была корова, а то единственная на острове!

— Кто забил?

— Погоди, начальник, — рассудительно протянул Сказкин. — Зачем спешить? Хочешь правды — подумай. Люди, начальник, они везде одинаковые. Что в Бубенчиково, что в Симоносеки. Сойди на берег, поставь бутылочку, к тебе любой обратится неторопливо. Хай, дескать. Хай живешь, дескать? И ты так же отвечай — хай! Если скажешь неторопливо, тебя поймут. Меня вот, начальник, боцманы за что любили? А за неспешность! За то, что я и палубу вовремя выскребу, и к подвигу всегда готов!

— Сказкин, — сказал я, брезгливо разглядывая неаккуратный кусок говядины. — Вернемся к фактам. На столе лежит мясо. Вид у него странный. А принес мясо ты. Так что не тяни, объясни, что случилось с коровой Мальцева?

— Акт оф готт! Действие Бога!

Расшифровывалась ссылка на Бога так.

Поздно ночью, выпив у горбатого Агафона чаю (Агафон любил индийский, но непременно добавлял в него китайских дешевых сортов — для экономии), Серп Иванович решил прогуляться.

Душно невмоготу, какой тут сон!

Так и шел по низким пескам, даже меня в освещенном окне видел. Еще подумал: «Чего это начальник живет не по уставу? Протрубили отбой — гаси свечу, сливай воду!» Топает, значит, так по бережку, по пескам, и обо всем свое понимает — и о начальнике, не умеющем беречь казенные свечи, и о ярких звездах, какие они дикие, будто спутников никогда не видали, и вообще о любом шорохе в ночи. Одного только не понимает — почему по — дурному взмыкивает вдали корова горбатого Агафона. Ей, корове, как никому спать следует. Она, дура, молоко обязана Агафону копить, так нет, ночь уже, а она, дура, взмыкивает по — дурному под ночными вулканами.

«И чего взмыкивает? — подумал Сказкин. — Вот вмажу ей меж рогов, чтоб людям спать не мешала!»

Подобрал бамбучину и ходу!

Забрел аж за речку Тихую, на низкие луга.

До этого, правда, отдохнул на деревянном мостике, поиграл бамбучиной со снулой, мотающейся по реке горбушей. Так хорошо стало Сказкину на мостике — и комаров нет, и ночь тихая, и от Елены Ивановны бывшей Сказкиной, ныне Глушковой далеко!

Так Сказкин шел неторопливо по берегу, а берег перед ним плавно изгибался, как логарифмическая кривая, и на очередном его плавном изгибе, когда Сказкин уже решил поворачивать к дому (корова Агафона к тому времени примолкла, притомилась, наверное), он вдруг увидел такое, что ноги у него сами собой приросли к пескам.

Отгоняя даже сейчас нахлынувший на него ужас, Сказкин минут пять занудливо бубнил про какой то вертлюжный гак.

Гак этот, железный, пуда на два весом, совсем не тронутый ржавчиной, блестящий, как рыбья чешуя, валялся прямо на берегу. Помня, что хозяйственный Агафон за любую отбитую у океана вещь дает чашку немытых сухофруктов, Серп Иванович сразу решил: гак — Агафону!

И опомнился.

При чем тут, в сущности, гак? При чем тут сухофрукты, пусть и немытые?

Ведь в тихой прозрачной воде, ласкаемая ленивым накатом, лежала, полузатонув, рогатая голова несчастной коровы со знакомой темной звездочкой в широком светлом лбу.

«Ну, не повезло медведю!» — вслух подумал Серп Иванович, хотя если по справедливости, то не повезло скорее уж корове, чем медведю.

«Этого медведя, — решил Серп Иванович, — надо предупредить, а то Агафон задавит его собственными руками!»

А потом проникла в голову Серпа Ивановича еще одна, совсем уже странная мысль: ни один медведь муравьятник, а только такие и обитают на Курильских островах, никогда не решится напасть на корову Агафона. Рога у коровы Агафона, что морские кортики, а нрав — в хозяина.

Страх сковал Сказкина.

Слева — Тихий океан, он же Великий. Темная бездна, тьма, бездонный провал, а в бездонном провале копошится что то огромное, свирепое. Справа — глухие рыжие бамбуки. В них темная бездна, рыжий ужас, а в рыжем ужасе тоже пыхтит что то огромное, свирепое.

Страх!

Бросил Сказкин бамбучину и дал деру от страшного места. Кусок мяса, правда, ухватил. Сказкин, он свое откусает.

— Что ж, она, дура, — хмыкнул я, жалея корову, — на мине, что ли, подорвалась?

— Начальник! — негодуюше выкрикнул Сказкин. — Да тут у нас тральщики вычесали каждую банку! Ты в лоцию чаше заглядывай! Если тут есть опасности, то только такие, что учтены лоцией.

— Акулы?

— Да где ж это слыхано, — возмутился Сказкин, — чтобы акулы рвали коров чуть ли не на берегу!

— Не медведь, не мина, не акула, — подвел я итог. — Ты, значит?

Сказкин замер:

— Начальник!

— А если не ты, — смерил я его взглядом, — тогда валяй к Агафону. Попробуй ему объяснить, что такое случилось с его коровой.

И ткнул пальцем в окно:

— Да тебе и идти уже никуда не надо. Вон Агафон к нам топает!

Агафон Мальцев, единственный постоянный житель и полномочный хозяин берегового поселка, используемого рыбаками под бункеровку водой, действительно был горбат.

Но горб не унижал Агафона.

Конечно, горб пригнул Агафона к земле, но зато утончил, облагородил кисти рук — они стали у Агафона хрупкие и веснушчатые. Тот же горб сгладил характер Агафона. А лицо — широкое, морское, обветренное, не знающее морщин. А глаза белесые, чуть навыкате и постоянно схвачены влажным блеском, будто он, Агафон Мальцев, всегда помнил нечто такое, о чем другим вспоминать вовсе не след.

Переступив порог, Агафон молча кивнул и поставил у ног транзисторный приемник «Селга», с которым не расставался ни при каких обстоятельствах.

«И мир всегда на виду, — так он объяснял свою привязанность к приемнику, — и мне помощь. Вот буду где то один, в расщелине, в распадке, в бамбуках, на тропе, и станет мне, не дай Бог, нехорошо — так по шуму меня и найдут, по веселой песенке Пугачевой!»

«Ерунда! — не верил Мальцеву Серп Иванович. — Упадешь в распадке, не дай Бог, так уже через сутки все батарейки сядут!»

«А я их часто меняю», — строго ответствовал Агафон.

— Коровы нет, — пожаловался, помолчав, Мальцев. — Как с ночи ушла, так и нет. Бегай за ней, будто не я хозяин!

— Да чему мы в этой жизни хозяева? — лицемерно вздохнул Сказкин. — Тьфу, и нет нас!

— Ты, Серп, вроде как с океана шел. Не встретил корову?

— Встретил… — все так же лицемерно вздохнул Сказкин.

А я обернулся и, чтобы не тянуть, чтобы не мучить горбатого Агафона, ткнул кулаком в сторону стола:

— Твоя?

«…на этом, — негромко сообщила „Селга“, стоявшая у ног Агафона, — мы заканчиваем наш концерт. До скорой встречи в эфире!»

И смолкла.

Однако не насовсем.

Где то через секунду из таинственных недр «Селги» донеслось четкое, явственно различимое икание.

«Прямо как маяк бипер», — определил позже Сказкин.

Агафон, не веря своим влажным, слегка выпуклым глазам, приблизился к столу и все теми же влажными, растопыренными, как у краба, глазами уставился на кусок мяса, добытого Серпом.

— Кажется, моя…

— Ну вот, а ты все ходишь! — лицемерно обрадовался Сказкин. — А чего ходишь? Вот она корова. Вся тут!

— Да кто ж ее так? — выдохнул Агафон.

— А я не знаю, — вызывающе ответил Сказкин. — Такую встретил!

Агафон ошеломленно молчал.

— Да ты ж переживай, — утешил, сердечного друга Сказкин. — Но не сильно. Тебе на транспорте другую доставят. Не такую, как эта, — лучше! Добрей, спокойней, молочнее! Будет травку щипать, тебя ожидать с прогулок. Сам говоришь, эта тебя вконец загоняла!

— Осиротили! — взвыл Агафон. — Осиротили! Сперва собак отняли, теперь корову! Что ж мне, в одиночестве прозябать?

— Почему в одиночестве? — возразил Сказкин. — Знаешь, сколько живности в океане? Ты пойди, сядь на бережку, обязательно кто то вынырнет!

— Мне чужого не надо, — плакался Агафон. — Мне без молока трудней, чем тебе без бормотухи!

И потребовал решительно:

— Веди! Я эту историю враз распутаю!

Пока мы брели по плотно убитым пескам отлива, Агафон, припадая на левую ногу, в горб, в гроб и в мать клял жизнь на островах, шалых собак и дурную корову. Вот были у него две дворняги, без кличек, как и корова, глупые собаки, но с ними жизнь у Агафона совсем по другому шла. Он даже в бамбук ходил без «Селги» — с собаками не страшно. Но однажды, перед самым нашим приходом в поселок, ушли собаки гулять и с той норы ни слуху о них, ни духу.

— И ничего тебе не оставили? — не поверил Сказкин. — Ни хвоста, ни когтей? Так не бывает, это ты, Агафон, брось! Я зверье, считай, знаю, сам конюхом был. Просто ты запустил свой участок, просто ты опустился, Агафон, и чертом стало у тебя на берегу попахивать.

Но пахло не чертом.

Пахло водорослями. Пахло йодом и душной сыростью. Длинные, как бы перфорированные ленты морской капусты путались под ногами, туманно отсвечивали влажные луны медуз, полопавшимися сардельками валялись в песке голотурии.

— Вот! — шепотом сказал Серп.

Песчаная отмель, на которую мы вышли, выглядела так, будто кто то зло, не по человечески резвясь, устроил тут самое настоящее побоище. Валялись обломки раздробленных белых костей, полоскались в накате обесцвеченные водой куски мяса и шкуры. Печально торчал острый рог. Вокруг коровьей головы суматошно возились крабы. Уже нажравшиеся сидели в стороне и огорченно помахивали клешнями: вот, дескать, не лезет больше! Не лезет, и все! Такие дела!

Плоскую полосу берега, такого низкого, что поднимись вода буквально на сантиметр, и берег бы целиком затопило, тяжело, мерно подпирал океан — белесый вблизи и темный на горизонте, где его воды смыкались со столь же сумрачным небом.

И ни души.

Лишь позади, над домиком Агафона, курился легкий дымок.

Небо, тишь, ленивый накат, душное равнодушие бамбуков.

И океан…

Вечный океан до самого горизонта…

— Осиротили! — вскричал Агафон и, как кузнечик, отпрыгнул к самой кромке воды — кружевной, шипящей, мягко всасывающейся в пески.

Мы замерли.

Нам показалось: вот сейчас вскинется над берегом лиловое липкое щупальце, вот сейчас рванется оно к небу, зависнет в воздухе и одним движением вырвет из душного грешного мира сироту Агафона Мальцева.

К счастью, ничего такого не случилось.

Суетливо ругаясь, Агафон шуганул крабов и выловил из воды тяжелую голову коровы. Видимо, тут впрямь совершилось то таинственное и грозное, что бывалые моряки всех стран определяют бесповоротными словами: Акт оф готт! Действие Бога!

Глядя на сердечного друга, Сказкин печально кивнул.

Сказкин понимал Мальцева.

Кто кто, а он, Серп Иванович Сказкин, отлично знал: далеко не все в жизни соответствует нашим возможностям и желаниям. Например, он, Сказкин, даже в мой Пятый Курильский попал благодаря действию Бога. Не дал мне шеф лаборанта (все заняты), а полевые, полагающиеся на рабочего, позволил тратить только на островах (экономия), вот я и оказался на островах один, как перст.

Где найти рабочего?

На островах путина, все здоровые мужики ушли в океан.

Пришлось мне осесть на пару недель на острове Кунашир в поселке Менделееве. Там я пил чай, вытирал полотенцем потное лицо и терпеливо присматривался к очереди, штурмующей кассу местного аэропорта. Если мне могло повезти на рабочего, то только здесь.

Погода не баловала — с океана несло туман. Когда с Сахалина прорывался случайный борт, он не мог забрать и десятой доли желающих, вот почему в пустых обычно бараках кипела живая жизнь — пахло чаем, шашлыками из кеты, икрой морского ежа.

Но центром этой бивачной жизни все равно оставалась очередь.

Здесь, в очереди, завязывались короткие романы, здесь, в очереди, рушились вечные дружбы, здесь, в очереди, меняли книгу на икру, икру на плоские батарейки, плоские батарейки опять на книгу. Здесь, в очереди, все жили одной надеждой — попасть на Сахалин или на материк, потому что очередь состояла исключительно из отпускников. Ни один человек в очереди не хотел понять моих слезных просьб — отправиться со мною на Итуруп хотя бы на месяц.

«Подработать? — не понимали меня. — Да я сам оплачу тебе месяц работы, только помоги улететь первым бортом!»

Я не обижался.

Я понимал курильских отпускников.

А Серп Иванович Сказкин возник в аэропорту на восьмой день моего там пребывания. Просто подошел к извилистой очереди коротенький человек в пыльном пиджачке, наброшенном на покатые плечи, в гигантской кепке, сбитой на затылок, и в штанах, украшенных алыми лампасами. Левый карман на пиджачке был спорот или оторван — на его месте светлел запыленный, но все еще заметный квадрат, куда Серп Иванович время от времени по привычке тыкался рукой. Не вступая ни с кем в контакты, не рассказав анекдота, ни с кем не поздоровавшись, коротенький человек в пыльном пиджачке целеустремленно пробился к крошечному окошечку кассы.

Но именно там, у окошечка, Серпа Ивановича взяли под локотки двое крепких небритых ребят, отставших от своего МРС — малого рыболовного сейнера.

— Ты, организм, куда? — поинтересовался старший небритый.

— На материк! — отрывисто бросил Сказкин.

Демонстративно отвернув небритые лица от Сказкина (ох, мол, и пьянь!), небритые, отставшие от МРС, деловито хмыкнули. Им нравилось вот так, на глазах всей очереди, отстаивать общую справедливость — ведь если Сказкина к заветному окошечку впрямь привела бормотуха, это обещало полноценное зрелище. С подобными преступниками в очереди боролись просто — под одобрительными взглядами отпускников с ладошки преступников влажной губкой стирался порядковый номер, а сам преступник отправлялся в самый конец очереди: пасись, козел!

— Да тут все на материк! — миролюбиво заметил младший небритый. И потребовал: — Покажь ладошку!

Сказкин оглянулся и стал прятать руку в несуществующий карман:

— Болен я. На лечение еду.

Очередь зашумела.

Народ на островах справедливый, но жалостливый и отходчивый. В сложном климате люди стараются не ожесточаться.

— Прижало, видимо, мужика…

— И не говори! Даже глаза ввалились…

— И трясет мужика… Я тоже бывал больным…

— Слаб, организм слаб…

Кто то даже поинтересовался:

— А доживет он до борта?

Почувствовав сочувствие очереди, Серп Иванович осмелел. Одним движением освободившись от небритых, он из правого, существующего кармана вынул паспорт и деньги и сунул все это в окошечко кассы, как в банк.

Окошечко кассы действительно было такое крошечное и глубокое, что ходил слух — все это неспроста. Кассирша, говорили, из бывших отчаянных одиночек охотниц на медведя. Было, говорили, недовольная медведица порвала охотнице щеку, вот и работает теперь эта кассирша только за такими крошечными и глубокими окошками.

— Справку! — донесся из глубины окошечка свирепый низкий голос охотницы.

Серп Иванович снова полез рукой в правый, существующий карман, а самые сердобольные уже передавали шепотом по цепочке:

— Если он в Ригу, могу адресок дать… Живет в Риге одна вдова…

— Если он не попадет сегодня на борт, пусть топает в пятый барак… Подлечим…

Но доброжелательные шепотки были оборваны свирепым рывком невидимой охотницы кассирши:

— Ты что мне даешь? Ты что даешь мне?!

— Не мучай человека, выписывай, паскуда, билет! — возмутилась очередь. Особенно сильно шумели те, кто все равно уже давно не надеялся улететь первым бортом. — Выписывай! Развела, понимаешь, контору! Сразу видно, организм не из крепких, надо ж ему помочь!

Старший небритый даже перегнулся через плечо Сказкина.

— Тут по иностранному, — сообщил он.

— По иностранному? — загудела очередь. — Раз по иностранному, значит, серьезная болезнь! Такая серьезная, что не говорят человеку, скрывают, значит! Будь чепуха, так и написали бы — тиф там какой нибудь или ОРЗ. У нас попусту не пугают.

— Чего, чего? — прислушалась опытная, много чего видавшая очередь к старшему небритому. — «Мозжечковый»? Это у него, наверное, что то с головой… «Тремор»?.. Это у него, наверное, что то с руками…

Но старший небритый уже все понял и рванул на груди тельняшку:

— Братишки! Да это же богодул!

— А а а, богодул! — мгновенно разочаровалась очередь. — Лечиться решил? Тоже нам — инвалид герой! Второй по величине, третий по значению!

В одно мгновение Сказкин, как кукла, был переброшен в самый хвост очереди.

Два дня подряд южные острова были открыты для всех рейсов.

Пассажиров как ветром сдуло, даже кассирша охотница уехала в Южно Курильск, вот почему меня, одинокого и неприкаянного, как Вселенная, чрезвычайно заинтересовал грай ворон, клубившихся над дренажной канавой, прихотливо тянущейся от бараков к кассе.

Я подошел.

По дну канавы, выкидывая перед собой то правую, то левую руку, терпеливо по пластунски полз Серп Иванович Сказкин. Пыльного пиджачка на нем не было, но лампасы на штанах еще не стерлись.

— На материк? — спросил я сверху.

Сказкин, не поднимая головы, кивнул.

— Лечиться? Сказкин снова кивнул. Полз он, конечно, к кассе.

Вконец запуганный, вконец замученный бормотухой, он хотел миновать уже несуществующую очередь.

Целеустремленность Серпа Ивановича мне понравилась.

Стараясь не осыпать на него землю, я неторопливо шел по краю канавы.

— Хочешь, вылечу прямо здесь, на острове?

— Хочу!

— Два месяца тяжелой физической работы, — пообещал я. — Два месяца вне общества. Два месяца ни грамма бормотухи. А оплата по возвращении.

Сказкин кивнул.

Сказкин хотел лечиться.

Утешая осиротевшего Агафона, Серп Иванович три дня подряд варил отменный компот.

«Тоже из моря?» — намекал я на злополучную говядину.

Серп Иванович степенно кивал: «Не так, чтобы совсем, но через Агафона…»

«Смотри у меня, Серп! — грозил я. — Не вздумай выменивать компот на казенные веши!»

«Ты что, начальник! — хитрил Серп Иванович. — Я гак нашел на отливе. Большой, железный. Через него мы и кушаем сухофрукты!»

Душный, томительный цвел над островом август.

С вечера всходила над вулканом Атсонупури Венера. Семь тонких лучиков, как мягкие плавники, нежно раскачивались в ленивых волнах залива.

Глотая горячий чай, пропитанный дымом, я откидывался спиной на столб навеса, под которым стоял кухонный стол.

Я отдыхал.

Практически полевой сезон я уже закончил.

Прекрасное чувство хорошо исполненного долга.

«Собаки, говорю, ушли! — бухтел рядом Агафон Мальцев. — Ушли, говорю, собаки. Уши собаки, как без вести!»

«Да оно так и есть, без вести, — лукаво соглашался Сказкин. — У нас вот было, с балкера „Азов“ медведь ушел. Мы его танцевать научили, он с нами за одним столом в чистом переднике сиживал. Чего уж, кажется, надо: плавай по океанам, смотри на мир! Не каждому так везет. Так нет, на траверзе острова Ионы хватились медведя, а его нет. Нет организма! Ушел организм!»

«Вот и я говорю, — недовольно бухтел Мальцев. — Собаки ушли, и ни духу от них, ни слуху!»

«Может, плохо кормил?»

«Ты что? — удивился Агафон. — Я что, дурак, чтобы кормить собак? Собаки должны сами кормиться!»

«Медузами?»

«Зачем медузами? Вон все поляны кишат мышами. Пусть собаки мышкуют. Не маленькие!»

Так они неторопливо вели нескончаемые беседы, жалели исчезнувших собак, гадали о их судьбе, жалостливо поминали белую корову, а я лениво следил за лучиками звезды, купающейся в заливе.

«Хорошо бы увидеть судно, — мечтал я. — Любое судно. И пусть бы шло оно к Сахалину».

Судно нам было необходимо. Ведь кроме снаряжения мы должны были доставить на Сахалин пять ящиков с образцами — сваренные пемзовые туфы, вулканический песок, зазубренные, как ножи, осколки обсидиана, тяжкие, как мертвая простокваша, обломки базальтов.

Я гордился собранными образцами.

Я гордился: время прошло не зря.

Я гордился: мне есть что показать шефу.

Ведь это шеф в свое время утверждал, что пемзовые толщи южного Итурупа не имеют никакого отношения к кальдере Львиная Пасть, зубчатый гребень которой впивался в выжженное небо совсем недалеко от нашей стоянки. Теперь я гордился: «У меня есть чем утереть нос шефу. Пемзы южного Итурупа выплюнула когда то на берега именно Львиная Пасть, а не лежащий в стороне полуразрушенный Берутарубе».

Гордясь, я мысленно видел тяжелый огнедышащий конус, прожигавший алым пламенем доисторическое низкое небо, густо пропитанное электричеством. Гордясь, я мысленно видел летящие в субстратосферу раскаленные глыбы, смертную пелену пепловых туч, грохот базальтовых масс, проваливающихся в освобожденные магмой полости.

А потом мертвый кратер…

Ободранные взрывом мощные стены…

И доисторические серебристые облака…

У ног Агафона Мальцева привычно, как маяк бипер, икал транзисторный приемник «Селга».

Горящий, прокаленный, тлеющий изнутри август.

Вдруг начинало дуть с гор, приносило запах каменной молотой крошки. За гребнем кальдеры Львиная Пасть грохотали невидимые камнепады. Хотелось домой, в город, туда, где всегда найдется настоящее кресло, шкаф с книгами, друзья; где, наконец, темная шапочка пены всегда стоит не над воронками несущегося ручья, а над нормальной кофейной чашкой.

Полный тоски и томления, полный духоты, царящей вокруг, я уходил к подножию вулкана Атсонупури и подолгу бродил по диким улочкам давным давно брошенного поселка.

Как костлявые иероглифы торчали сломанные балки, в одичавших, заглохших садах яростно рос крыжовник, ягоды которого напоминали выродившиеся полосатые арбузы. За садами темно, душно пах можжевельник, синели ели Глена, пузырились, шурша, кусты диких аралий.

Оттуда, с перешейка, поднявшись на самый его верх, я видел весь залив Доброе Начало, а слева — далекий, призрачный горб горы Голубка.

Но Голубкой гора только называлась.

На самом деле гора ничуть не напоминала голубку.

Гора Голубка напоминала тушу дохлого динозавра.

С мрачных скалистых массивов горы Голубки, как пряди седых волос, шумно ниспадали многометровые водопады, рассеивавшиеся по ветру.

И весь этот мир был мой!

Радуясь, я повторял: это мой мир!

Радуясь, я повторял: ничего в этом мире не может случиться такого, что не было бы мною предугадано заранее!

Но, как вскоре выяснилось, я ошибался.

Несчастные собаки Агафона Мальцева, ему же принадлежавшая корова — все это было только первым звонком, ибо в тот же вечер, после трагедии, разыгравшейся на берегу, ввалился под наш душный навес не в меру суетливый Серп Иванович Сказкин. Он ввалился, ткнув одной рукой в столб, подпирающий крышу навеса, а другой — в деревянные ящики с образцами, и шумно, и страшно выдохнул:

— Привет, организмы! Рыба!

  1   2   3   4   5

Похожие:

Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002 iconГосподин Великий Новгород 2дня/1 ночь
Отправление из Москвы с Ленинградского вокзала вечерним поездом №42 (Москва Великий Новгород) в 21: 50
Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002 iconВ ее историческом развитии великий Новгород 2002
Своеобразие русской культуры в ее историческом развитии / Под ред. В. П. Большакова. Великий Новгород, Новгу им. Ярослава Мудрого,...
Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002 iconУчебное пособие Великий Новгород 2002 ббк 71. 0 я73 Печатается по решению и 20 рис новГУ
Методы изучения культуры: Учебное пособие. – Великий Новгород: Новгу им. Ярослава Мудрого, 2002. – 76 с
Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002 iconДитер Хэгерманн Карл Великий
Аннотация: Карл Великий это имя постоянно встречается в исторических хрониках и современных исследованиях
Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002 iconIskandar Zulqarnay haqida ma`lumot
Александр Македонский (Александр Великий)(356 – 324 года до н э.) – царь, великий полководец, основатель империи
Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002 iconПриклади оформлення
Василій Великий. Гомілії / Василій Великий; [пер з давньогрец. Л. Звонська]. — Львів : Свічадо, 2006. — 307 с. — (Джерела християнського...
Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002 iconВеликий новгород 2000
Культура как форма человечности. Учебное пособие. – Великий Новгород: Новгу имени Ярослава Мудрого, 2000. – 92 с
Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002 iconМонография Великий Новгород
П 22 Педагогическое образование в университете: контекстно-биогра­фический подход: Монография /Под ред. А. Л. Гаврикова, М. Н. Певзнера....
Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002 iconМетодические рекомендации Великий Новгород
З 17 Формирование у учащихся представлений о процессе научного познания: Методические рекомендации. Великий Новгород: Новгу им. Ярослава...
Геннадий Мартович Прашкевич Великий Краббен ocr хас «Великий Краббен»: Вече; Москва; 2002 iconМетодические рекомендации Великий Новгород
З 17 Конкурирующие научные концепции в школьном обучении: Методические рекомендации. Великий Новгород: Новгу им. Ярослава Мудрого,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница