Белоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы




НазваниеБелоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы
страница8/30
Дата06.12.2012
Размер4.3 Mb.
ТипДокументы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   30

Евсеев В.Н.


Тюменский государственный университет

г. Тюмень

СПЕЦИФИКА ИЗОБРАЖЕНИЯ КАЗАЧЬЕЙ ДРУЖИНЫ

В ЕСИПОВСКОЙ ЛЕТОПИСИ

Литература Сибири начинается с прославления Ермака и его казаков – в православно-книжной версии. К 1622 г. составлен по воле тобольского архиепископа Киприана «Синодик Ермаковым казакам», в 1636 г. дьяк Тобольского архиерейского дома Савва Есипов завершил работу над летописью «О Сибири и сибирском взятии»; в научных трудах сочинение названо Есиповской летописью – по имени автора. Ранние тексты сибирской литературы появились в связи с осознанием особого геополитического статуса Сибири («страны за Камнем»), благодаря тобольским церковным и светским властям, заинтересованным в появлении местных святынь и собственной официальной историографии. Первые сибирские летописи относятся к древнерусской литературе – христианской и традиционалистской в православном государстве. Ее основные свойства (религиозный символизм, этикетность, жанрово-стилевая каноничность) в полной мере проявились в указанных сибирских книжных памятниках XVII в., а также в Ремезовской летописи, созданной в конце столетия. Региональные летописи XVII в. отличаются христианской риторикой, традиционной образностью, жанрово-стилевой каноничностью, они насыщены провиденциальными картинами и воображаемыми диалогами. Эти черты летописей позволяют говорить о художественной стороне книжных памятников.

Есиповская летопись – средневековое историографическое сочинение. Савва Есипов подготовил историческое и географическое описание страны «за Камнем», рассказал о главных событиях «Сибирского взятия» и дальнейшей колонизации края, о «поставлении» первых городов и острогов в Сибири. В описании похода дружины Ермака, прибытия в Сибирь отрядов воевод Мансурова, Сукина и Мясного, Чулкова он следует принципу летописного жанра – хронологическому повествованию. Основной структурной единицей является погодовая (погодная) запись (летописная статья, глава) – описание исторически значимых событий за какой-либо год, поэтому запись обычно начинается со слов «В лето…». На этот летописный «каркас» автор нанизывает отдельные рассказы о событиях Ермакового похода, о сражениях и строительстве сибирских острогов и городов, описание ханских династий Сибири и народов, населяющих эту территорию, отсылки к Библии и всякого рода риторические отступления, продиктованные историософской концепцией и логикой повествования.

Повествование о походе дружины Ермака начинается с 7-й главы («О пришествии Ермакове и прочих в Сибирь») и завершается 24-й и 25-й главами: «О убиении Ермакове и прочих с ним казаков от царя Кучюма», «О побеге оставших казаков после Ермакова убиения и прочих».

Савва Есипов развивает провиденциальные идеи текста-предшественника – «Синодика Ермаковым казакам». Заслуга «взятия» Сибири принадлежит Ермаку и его казакам: Сибирская страна «изволением Божиим взята бысть от рускаго полка, собраннаго и водимаго атаманом Ермаком Тимофеевым и своею храброю и предоброю дружиною и со единомысленною» [Есиповская летопись, 1987: с. 42]. Дальнейшие действия «государевых» воевод Ивана Мансурова, Василия Сукина и Ивана Мясного, Данилы Чулкова, покоряющих остяко-вогульские племена и Сибирское ханство и построивших на подвластной территории остроги, закрепляют результаты похода Ермака, как и создание епархии и строительство «Тоболеска», то есть Тобольска – административной столицы Сибирской «страны».

Из столицы Сибири и позиционируется взгляд Саввы Есипова, он создает официальную местную летопись при Тобольском архиепископском доме об истории «Сибирской земли», где главным предметом становятся события ее «взятия» и христианизации края. Русская же «история» Сибири (и она же христианская) начинается для Саввы с прихода Ермаковой дружины в Сибирь. Поэтому факты, относящиеся к «досибирской» истории похода Ермака, исключаются или воспринимаются несущественными, отбираются или указываются факты, имеющие непосредственное отношение к Сибири: «Единство содержания для летописных записей определялось также и территориальным признаком» [Лихачев, 1979: с. 265].

Отбор материала продиктован провиденциальной концепцией «Синодика Ермаковым казакам», которой строго следует Есипов в летописном повествовании. Нет ни слова о сборах дружины в вотчинах Строгановых, ни о «разбойных» ее действиях, предшествующих «взятию» Сибири. Д.С. Лихачев в «Поэтике древнерусской литературы» отмечает: «Система изображения течения исторических событий у летописца есть следствие не “особого мышления”, а особой философии истории. Он изображает весь ход истории, а не соотнесенность событий»: «события возникают по воле сверху» [Лихачев, 1979: с. 259]. Провиденциальная трактовка отсеивает «частную» (индивидуальную, ситуативную) волю в мотивировке исторических событий (волю Строгановых). Летописец не обращается к источникам, не соответствующим провиденциальному мировосприятию, христианской концепции присоединения Сибири, например, к фольклорным преданиям о «волжском разбойнике» Ермаке и т.п. Он попросту не обращается к подобным источникам, и это позволяет ему избежать фальсификации источников, в том числе и «документального» характера.

Казаки пришли в Сибирь «сами собой», вне воли Строгановых, но по «воле божьей»: «Посла бог очистити место святы[н]и и победити бусорманского царя Кучюма и разорити боги мерския и их нечестивая капища, но и еще быша вогнеждение зверем и водворение сирином» [Есиповская летопись, 1987: с. 50]. Сибирская земля, куда пришли казаки, рисуется дьяком Саввой Есиповым как земля грешная, лежащая во тьме язычества, не просвещенная светом христианства. Маркируя Сибирскую «страну», подвластную хану Кучуму, образом «зверя», Есипов, следовательно, присваивает ей «натурально-языческую природу» в соответствии с устойчивой еще с раннехристианских времен оппозицией «христианский мир – языческое государство/страна/земля»: «Первенствующая Церковь первоначально относится к языческому государству, как к зверю, имеющему диадему с надписанными на ней именами богохульными. Это царство зверя ведет войну со святыми и гонит Церковь. Отношение к этому царству остается непримиримым и эсхатологичным…» [Булгаков, 1991: с. 331-335].

Автор летописи не видит противоречия в своем утверждении, что вся Сибирь до прихода Ермака была языческой, не видит постольку, поскольку (как и принято у средневековых книжников-моралистов) воспринимает и оценивает ханство Кучума как изначально греховное («неправедное») по своей природе. «Неправедность» ханского правления Кучума Есипов аргументирует, во-первых, с точки зрения христианской этики. Он наделяет хана – врага (антагониста) положительных летописных персонажей (Ермака и казаков) – стереотипным набором отрицательных свойств, то есть гордыней, честолюбием, стяжательством и прочими грехами. В русских летописях образ врага создавался при помощи узкого спектра отрицательных человеческих свойств вроде непомерной корысти, гордости, славолюбия, что позволяло объяснять «нечестивое» поведение противника и соответствовало летописному стилю «монументального историзма» [см. об этом: Лихачев, 1970: с. 37]. Во-вторых, летописец утверждает, что Кучум незаконно захватил власть в Сибирском юрте: «Прииде же степью ис Казачьи орды царь Кучюм Муртазеев сын со многими воинскими людми и доиде до града Сибири, и град взя, и князей Етигера и Бекбулата уби, и прозвася сибирский царь. И мнози языцы повины собе сотвори, и превознесеся мыслию и сего ради погибе по глаголющему: “Господь гордым противится, смиренным дает благодать”» [Есиповская летопись, 1987: с. 48]. (В середине XVI века борьба за Сибирское ханство двух правящих династий – Тайбугидов и Шибанидов – завершилась победой Шибанидов, представитель династии Кучум порвал отношения с московским государем, в отличие от Тайбугидов, у которых были периоды миролюбивых отношений с Российским государством.) «Развенчание» хана (якобы «самозваного» царя) Есипов дополняет воображаемым монологом теснимого Ермаковой дружиной Кучума – плачем с отрицательной самооценкой: «Се аз победих во граде Сибири князей Етигера и Бекбулата и многое богатство приобретох. Приидох же и победих ни от кого ж послан, но самозванен приидох корысти ради и величия» [Есиповская летопись, 1987: с. 55].

Древнерусский книжник (и прежде всего летописец) обращается к реальным историческим фактам, к событиям, имевшим место в действительности, к историческим личностям. Он видит мир, говорили тогда, «телесными очами», чуждается обмана, то есть очевидного вымысла; отсюда проистекает его постоянная опора на предание, которое воспринимается правдивым рассказом, или на какие-либо ему представлявшиеся достоверными источники. Для подтверждения «самозванства» хана Кучума Есипов в главах «О сибирских царех и князех», «Княжение прочих сибирских князей» выполняет «роспись» «докучумовским» правящим династиям Сибири, власть у которых захватил Кучум, указывает, что он опирался на «татарские летописи»: «О царстве же Сибирьском и о княжении написахом ино с летописца татарского…» [Есиповская летопись, 1987: с. 42].

Но вместе с тем религиозная средневековая картина мира заставляет древнерусского книжника воспринимать все видимые земные вещи и события «духовными очами», в границах религиозного средневекового символизма. В видимых земных вещах книжник пытается прозревать проявления невидимого мира, скрытую божественную волю, определяющую судьбу человека и целых государств. «Летописец, – подчеркивает Д.С. Лихачев, – стремится видеть события с высоты их “вечного”, а не реального смысла. Часто отсутствие мотивировок, попыток установить причинно-следственную связь событий, отказ от реальных объяснений событий подчеркивают высшую предопределенность хода истории, ее “вечный” смысл. Летописец – визионер высших связей» [Лихачев, 1979: с. 258]. Визионерство порождает специфичный взгляд на исторические события: «Всякое событие имеет свою внутреннюю и свою внешнюю сторону. Внутренняя сторона событий для летописца состоит в проявляющейся в них божественной воле», поэтому летописец «подчеркивает повторяемость истории, “неважность” ее отдельных событий с точки зрения вневременного смысла бытия» [Лихачев, 1979: с. 258].

Внутренняя сторона такого события, как «Сибирское взятие», «вечный план» состоял для Есипова в религиозно-этическом содержании: хан Кучум наказан за гордыню, «самозванство» и за языческую природу его государства. Повторяемость события, его «вечное содержание» высвечивается Есиповым с помощью ретроспективной исторической аналогии – отсылками к авторитетным источникам, прежде всего к Библии, в которой подыскиваются аналогии к событиям текущего времени или не столь отдаленного прошлого. «Матрицей вечности» для преходящего исторического события в Есиповской летописи становится библейская история о впадении народа израильского в идолопоклонство («при законодавце Моисее сотвориша израильстяи людие телец и вместо бога поклонишася ему») и о постигшем народ наказании свыше: «И рече бог: “Отвращу лице мое от них, яко прогневаша мя во идолех своих”. Лице же божие отческое его попечение разумеем, им же о нас печется и покрывает, яко птица птенца своя. Також и [от сих] идолопоклоник отврати бог лице свое идол ради и жертв их кровных и казни их, ни гладом же, ни мором, ни огнем жегий, ни камением побивая, но сопротив посла меч обоюду остр, потиная и поядая и тли предавая бесовская идоложертвия и их поклонники и служители» [Есиповская летопись, 1987: с. 49-50].

Ретроспективная аналогия вводит в текст Есиповской летописи ключевой символ – «меч обоюду остр», образ в качестве сравнения повторяется в главе 19-й «О взятии городков и улусов»: «Храбровавшу Ермаку з дружиною во всей Сибирстей земли, ходиша стопами свободными, ни от кого же устрашающеся, страх бо божий на всех бяше живущих тамо, яко меч обоюду остр идый пред лицем рускаго полка, пожиная и поядая и страша» [Есиповская летопись, 1987: с. 60]. «С точки зрения древнерусского автора, – характеризует средневековое искусство Д.С. Лихачев, – в мире существует вечная соотнесенность двух миров – божественного и земного. Земной, временный мир имеет вневременный, надмирный смысл. Смысл этот не абстрактный, не вносимый в него человеческой мыслью, как бы вполне конкретный, реально существующий» [Лихачев, 1979: с. 271]. Невидимый мир для автора летописи онтологически (в бытие) первичен по отношению к земному миру, он – первопричина земных событий и судеб: «Царь же Кучюм царствова в Сибири лета доиолна во изообилии, радости и веселии, дани и оброки со многих язык имаше даже до лета повеления господня, в ня же бог восхоте царство его разрушити и предати православным християном» [Есиповская летопись, 1987: с. 48]. Но в таком случае – с точки зрения современной естественнонаучной картины мира – причинно-следственных связей древнерусский писатель или не видит, или не воспроизводит, а его трактовка видимых явлений как символов невидимого мира порождает домысливание с целью обнаружения их сокровенного смысла. Так как «вневременной смысл» бытия (и символ) для конкретного события (завоевание Кучумова ханства) Есиповым найден, то это дает ему, автору летописи, право домысливать, например, приписывать хану Кучуму в воображаемом плаче саморазвенчание, что является характерной чертой не только Есиповской летописи, но и всей средневековой летописной традиции: «Древнее искусство в большей степени символизирует и сигнализирует, чем показывает и живописует. Некоторые события как бы заново инсценируются, драматизируются диалогами, домысливаются объяснениями» [Лихачев, 1979: с. 250].

Восприятие летописцем похода в Сибирь дружины Ермака как «наказания Божьего» ханству Кучуму за его грешность (а в «вечном плане» – как повторяющийся в истории урок язычникам) отличается, безусловно, религиозным ригоризмом, проистекающим от оценки православия как единственно «истинной веры»: царство Кучума должно пасть, как колосс на глиняных ногах, а судьба самого хана должна завершиться бесславно. Образ Кучума создается черными красками, образ казачьей дружины – светлыми, дружина Ермака – «воинство христово», благодаря которому была подготовлена христианизация края: «Тако и сии воини положиша упования на господа твердо, и вси глаголюще: «Достойни умрете за истинную веру и пострадати за православие, и благочестивому царю послужити. Не от многих бо вои победа бывает, но от бога свыше». Истинна бо воистинну сия словеса: не многими вои победиша шатания поганых, и брови их низвергоша превышщая, и смириша гордыя. И по всей Сибирстей земли ликоваху стопами свободными, ни от кого же возбраняеми. И от сих поставишася град и святыя божия церкви воздвигошася. Аще древле Сибирская земля идоложертвием помрачися, ныне же благочестием сияя. Отпаде бесовская служба, и требища идолская сокрушишася, богоувидение всадися…» [Есиповская летопись, 1987: с. 50-51].

Есипов выразил церковную точку зрения на «взятие» Сибири дружиной Ермака, миссионерскую идеологию Сибирской епархии. В русле провиденциальной концепции «Синодика Ермаковым казакам» он и развивает библейскую аналогию, сравнивая действия отряда Ермака с «мечом обоюдоострым». Дружина казаков выполняет божественную миссию и постольку лишь является – под пером Есипова – «орудием» наказания Кучумова ханства. «Для Есипова отряд Ермака, – комментирует библейский образ-символ Б.А. Чмыхало, – “меч обоюдоострый” самой истории, действия казаков только выявляют правильный ее ход» [Чмыхало, 2002: с. 67]. Для Есипова покорение Сибири казачьей дружиной – один из эпизодов общего хода мировой истории, «богонаправляемой» в понимании средневековых летолписцев [Лихачев, 1979: с. 257]. Разумеется, сам ход мировой истории понимается дьяком-летописцем в православной версии, а «одним из основных для Есипова является вопрос об утверждении христианства в Сибири и о борьбе христианства с местными религиями (язычеством и мусульманством)» [Ромодановская, 2006].

Если содержание Есиповской летописи продиктовано провиденциальной концепцией Синодика, то литературная форма для этого содержания подчиняется так называемому «литературному этикету» средневековой эпохи: «Литературный этикет и выработанные им литературные каноны – наиболее типичная средневековая условно-нормативная связь содержания с формой» [Лихачев, 1979: с. 80-81]. Есипов повествует о действиях Ермаковой дружины по канонам, предписанным средневековым этикетом, как писали бы до него, Есипова, книжники и несколько древнерусских столетий назад. Этикет, как «одна из основных форм идеологического принуждения в средние века», определял жизнь средневекового традиционалистского общества и типичные черты литературы. «Из чего складывается этот литературный этикет средневекового писателя? – пишет Д.С. Лихачев. – Он складывается из представлений о том, как должен был совершаться тот или иной ход событий; из представлений о том, как должно было вести себя действующее лицо сообразно своему положению; из представлений о том, какими словами должен описывать писатель совершающееся. Перед нами, следовательно, этикет миропорядка, этикет поведения и этикет словесный» [Лихачев, 1979: с. 80, 90].

Есипов, как и другие средневековые книжники, создавал летопись по установленному «чину». Литературный этикет предписывал книжнику нормативное изображение «своих» и «чужих». Когда средневековый писатель «описывает поступки князя – он подчиняет их княжеским идеалам поведения; если перо его живописует святого – он следует этикету церкви; если он описывает поход врага Руси – он и его подчиняет представлениям своего времени о враге Руси» [Лихачев, 1979: с. 90]. Изображение «своих» и «чужих» отличалось: «…взятым из жизни, из реальных обычаев этикетным нормам подчинялось только поведение идеальных героев. Поведение же злодеев, отрицательных действующих лиц этому этикету не подчинялось. Оно подчинялось только этикету ситуации – чисто литературному по своему происхождению. Поэтому поведение злодеев не поддавалось этикетной конкретизации в той же мере, как и поведение идеальных героев. <…> Злодеи идут рыкающее… Они сравниваются со зверями и, как звери, не подчиняются реальному этикету, однако само сравнение их со зверями – литературный канон, это повторяющаяся литературная формула» [Лихачев, 1979: с. 88].

Есипов не сравнивает врагов Ермаковой дружины с дикими зверями, но у него повторяется другой типичный образ врага – коварного противника, тоже не подчиняющегося этикету миропорядка, поэтому эксплуатируются образы «ехидны» и «змеи» в сравнениях: «Отъидоша оттуду и обночевашася, стражу ж утвердиша крепце от поганых, да не яко змии ухапят окаяннии» (о войсках Кучума, обороняющих Чувашский мыс) [Есиповская летопись, 1987: с. 55]. Войско хана Кучума не подлежит сравнению с сильным диким зверем постольку, поскольку летописец постоянно подчеркивает страх, которым одержимы враги при приближении дружинников Ермака – «воинства христова», перед которым является «меч обоюдоостр»: «Царь же Кучюм слыша сия от поведающых ему и убояся страхом велиим зело, еще бо изообилно страху перваго в нем, иже бысть от рускаго полка» [Есиповская летопись, 1987: с. 59]. Здесь и обнаруживается литературная работа самого Есипова. Он исходит из понимания, что страх «душу ослабляет», поэтому развивает оппозицию «сильные духом – слабые духом». Конечно, данную оппозицию формирует религиозная концепция произведения, диктовавшая Есипову отбор выразительных средств и традиционных формул. Точно так же Есипов изображает любого противника «русских полков» на сибирской территории, независимо от того, кто в конкретном случае «враг» – татары или остяки (ханты), например, в главе 29-й «О кумире остяцком». В главе об осаде Обского городка, построенного отрядом воеводы Мансурова на территории Белогорского княжества, повествуется о страхе остяков, увидевших своего идола разбитым метким выстрелом из крепости: «Погании же устрашишася, не ведуще, что се есть…» [Есиповская летопись, 1987: с. 65].

В Есиповской летописи «свои» (дружинники Ермака) – идеальные герои. Ермаковы казаки показываются тоже не лишенными страха и сомнений, но они всегда действуют сообща, их описание подчиняется дружинному этикету – прообразу казачьего «круга» и воинского кодекса казаков. В главе «О размышлении казаков» Есипов показывает сомнения казаков, их практические и прочие соображения, их общий совет, не позволяющий «дробиться» военному коллективу в ситуации ведения боевых действий на территории врага и тем самым погибнуть: «Нощи же пришедши, и быша вси в размышлении, видевше таково собрание поганных, яко битися единному з десятию или з дватцатью поганых. И убояшася, пристрастьни быша. И восхотеша тоя нощи бежати, друзии же не восхотеша, яко уже осень [бе], но уповаша на бога, утвердиша же и прочих, яко да идут заутра противо поганных, уповаша на бога» [Есиповская летопись, 1987: с. 53]. Потеряв предводителя, обескровленная дружина «убояшася» (перед наступающей зимой) оставаться в захваченной столице Сибирского ханства, спешно покидает ее: «…изыдоша из града тай, и поплыша вниз по Иртишу и по великой Оби, и через Камень бежаша к Руси. Град же Сибирь оставиша пуст» [Есиповская летопись, 1987: с. 63-64].

Автор абстрагируется от некоторых реальных фактов, которые, возможно, были ему известны. Возможно, ему было известно, что отряд Ермака по существу был наемным (промышленники Строгановы снаряжали дружину и платили ей жалованье), состоял не только из казаков, но и из «литвинов», представителей разных этносов, в том числе и из татар. Но он изображает отряд и его действия, как «должно было» изображать – в соответствии с литературным этикетом, «обряжая» свое произведение, его содержание традиционными образами и формулами в показе идеальных героев. В самом сражении казаки не позволяют себе страха и сомнений, дружина действует как слитный организм: «Казацы же, видевше таково собрание поганных, немало того устрашишася. Бысть же ту брань велия, и побиша поганых множество, на бежение поганыи устремишася» (описание сражения на Иртыше при подходе к Чувашскому мысу); «Погании же на берег приидоша, овии же на конях, овии же пешы. Казацы же на брег взыдоша и мужески на поганых наступающе. И в то время бысть смертьное порожение поганным, и вдашася погании невозвратному бегству» («О Карачине улусе»); «[И] начаша приступати к засеке, и бысть брань велия. Сии же злоратные мужие убиение и дерзость свиреподушную показоваху, и яко копейные сулица имеяше во утробах, ибо вооружишася собою крепце и вси дыхающе гневом и яростию, одеяни же железом и медьнощитницы, и копиеносцы, и железострелцы. Состави же ся брань от обою страну. Погании же пустиша тмочисленныя стрелы, казацы же противо их из огнедышущых пищалей. И бысть сеча зла, за руки емлюще сечахуся. Божиею помощыю помалу погании начаша оскудевати и слабети. Казацы же погнаша их и вслед их побивающе, [и сваляюще, и попирающе]. Очервл[ен]ишася тогда кровми поля сущая ту и послашася трупием мертвец, и блата собрашася от истекшых кровей тогда...» (глава «О бою под Чювашевым у засеки») [Есиповская летопись, 1987: с. 52, 53-54].

Литературный этикет предписывал при изображении битвы показывать врага «во множестве» – тем славнее видится победа над превосходящим противником. Само сражение надо было изображать с помощью клише – формул-гипербол («бысть брань велия», «бысть сеча зла» – традиционные формулы при описании сражения большого и кровопролитного), обязательно демонстрировать грандиозные результаты победы («побиша поганных множество») и стремительное бегство побежденной стороны («вдашася… невозвратному бегству»).

Мы не найдем каких-либо реальных деталей ситуаций, воспроизведенных в Есиповской летописи: описание похода Ермака подчиняется – главным образом – этикету книжному (литературному). Вот, например, рассказывает Есипов о рукопашной схватке при взятии засеки на Чувашском мысу. С одной стороны, мы верим описанию самого накала страстей в рукопашной схватке: «вси дыхающе гневом и яростию». Описание, казалось бы, насыщается деталями: «Погании же пустиша тмочисленныя стрелы, казацы же противо их из огнедышущых пищалей. И бысть сеча зла, за руки емлюще сечахуся». Однако это пример типично средневекового (формульного) описания «образа схватки». Текут реки крови («…и блата собрашася от истекшых кровей тогда...» – формула), бойцы бьются вплотную («за руки емлюще сечахуся» – формула). Но возникает вопрос: а выиграли бы сражение казаки врукопашную с превосходящим их вдесятеро (как указывает автор летописи) противником? А может быть, они сохраняли некоторое время и дистанцию с противником, использовали преимущество в огневой мощи? Когда-то исследователь древнерусской литературы А.С. Орлов подбирал формулы, характерные, как он считал, для воинской повести, в их ряду указывал и часто повторяющуюся в древнерусских произведениях формулу «за руки ся емлюще сечаху»; мы ее находим также в Есиповской летописи. Д.С. Лихачев заметил, что данная формула с равным успехом может применяться и в других древнерусских жанрах: «…не жанр произведения определяет собой выбор формул, а предмет, о котором идет речь. <…> обязательны воинские формулы, когда рассказывается о военных событиях – независимо от того, в воинской повести или в летописи, в проповеди или в житии» [Лихачев, 1979: с. 81].

Древнерусский книжник «мыслит» ситуацией. Надо показать «ратное дело» – он подбирает формулы, устойчивые метафоры и стилистически оформленные фразы, варьирует их, он образно и формульно «инсценирует» бой.

Точно так же Есипов изображает положительных героев, «наряжая» их в идеальные литературные «одежды». Он не изображает характеры, Ермак и его казачья дружина – это идеальный тип поведения воинского коллектива и его предводителя. В отличие от Кучума, которого Есипов всегда показывает отдельно от подданных, Ермак неразделен и неразлучен с дружиной, он – «Ермак с товарищами», «Ермак з дружиною», независимо от того, идет ли он в бой, наказывает ли врагов за гибель своих казаков или оплакивает их, или устанавливает, как новый покровитель Сибири, мирные отношения с местными народами: «Того же лета месяца декабря в 5 день Ермакове дружине без опасения идущим к рыбной ловьли к некоему урочищу, еже имянуетъся Басан, поставиша же стан свой и почиша без стражи. Царевичь же Маметкул пришед на них тай со многими людьми и поби их. Слышано же бысть во граде о убиении сих. Ермак же з дружиною своею погна вслед поганых и достигоша их. И бысть с погаными брань велия на мног час, погании же на бежение устремишася. Ермак же с товарыши возвратися во град Сибирь» (глава «О убиении казаков от тотар»); «Ермак же с товарыщи посоветова и повериша их безбожному и лукавому [шертованию], отпустиша к нему атамана имянем Ивана Колца, с ним же 40 человек. И егда ж приидоша сии воини к нечестивому Карачи, и внезапу вси избиени быша от нечестиваго Карачи. Слышанно же бысть во граде, яко сии воини побиени быша от нечестиваго Карачи. Ермак же и казаки, дружина их, рыдаху на мног час, аки о чадех своих» (глава «О послех от Карачи и о убиении казаков от нечестиваго Карачи»); «По взятии же Сибири в 4 день прииде во град Сибирь остяцкой князь имянем Бояр со многими остяки, принесоша ж Ермаку с товарыши многая дары и запасы, яже на потребу. По нем же начаша приходити тотаровя мнози з женами и з детми и начаша жити в первых своих домех, видяше, яко покори их бог православным християном» (глава «О пришествии тотар и остяков во град Сибирь к Ермаку с товарыши») [Есиповская летопись, 1987: с. 56-57, 61, 56].

Слитность Ермака с дружиной в Есиповской летописи – следствие этикета миропорядка, поведения и книжных канонов. В древнерусском обществе человек являлся частью «определенной среды, определенной ступени в лестнице феодальных отношений» [Лихачев, 1970: с. 28], то есть представителем средневековой корпорации – цеха, сословия, организации. В устойчивом словосочетании Есиповской летописи имя атамана (главы военно-сословной организации) стоит на первой позиции (соблюдается иерархия), в остальном же Ермак и казаки – «единомысленная» организация, как бы одно «тело» и один коллективный «мозг». Дружина интересует летописца не индивидуальностями и характерами, а общими делами, поступками – «цеховыми» действиями, а также ее участием в событии «взятия Сибири»: «Человек сам по себе как бы растворяется в описании этих действий, – подмечает эту особенность Есиповской летописи Е.К. Ромодановская, – личность заслоняется большими историческими событиями» [Ромодановская, 2006].

Есипов показывает Ермака в действиях отдельно от казачьей дружины только перед лицом смерти: «Ермак же, егда виде своих воинов от поганых побиеных и ни от кого ж виде помощи имети животу своему, и побеже в струг свой, и не може доити, понеже одеян [бе] железом, стругу ж отплывшу от брога; и не дошед, утопе…» [Есиповская летопись, 1987: с. 63]. Принято считать, что Есипов в описании гибели Ермака опирался на народные легенды о том, что тяжелые доспехи (версия – «панцырь», подаренный русским самодержцем атаману) не позволили Ермаку достичь по воде отплывающего от берега казачьего струга. Но важен и другой момент для автора летописи. Он показывает, что Ермак в ситуации смертельной опасности для дружины прикрывает ее отход, так как остается на берегу, когда уже рядом с ним все казаки погибли и струги отходят. Ермак здесь совершает свой земной выбор, но в контексте «христианской темы» летописи это не только отеческая забота о своих дружинниках, а совершение жертвенного поступка на пороге перехода из земного мира в мир небесный: «…божиим бо судом прииде на воинов смерть, и тако живота своего гонзнуша» [Есиповская летопись, 1987: с. 63].

Есипов создал летописный панегирик Ермаку, христианскую версию похода в Сибирь казачьей дружины. Вместе с тем летопись – не житие Ермака. Автор летописи изображал атамана и казаков божьим «мечом» для нехристианской Сибири лишь постольку, поскольку они (для летописца) представительствуют от православной Руси и «вписываются» в общий ход мировой истории, в процесс христианского просвещения языческих народов и территорий: Есипов подчеркивает, что дело Ермака продолжено – «закаменная страна» наполняется светом христианства, ее освещает «солнце евангельское». Летописец неуклонно следовал главному для него каноническому тексту – «Синодику Ермаковым казакам»; свое сочинение Есипов завершает в 1636 году, когда официально утвержден тобольский Синодик. Провиденциальную концепцию Синодика Савва Есипов облек в традиционную литературную форму – летописную, подготовив тем самым основу для последующих сибирских летописей и сводов.

Литература

  1. Булгаков С.Н. Православие: Очерки учения православной церкви. М., 1991.

  2. Есиповская летопись (основная редакция) // Полное собрание русских летописей. Т. XXXVI. Сибирские летописи. Ч. 1. Группа Есиповской летописи / Отв. ред. А.П. Окладников и Б.А. Рыбаков. М., 1987. С. 42-78.

  3. Лихачев Д.С. Поэтика древнерусской литературы. М., 1979.

  4. Лихачев Д.С. Человек в литературе Древней Руси. М., 1970.

  5. Ромодановская Е. Есиповская летопись // Сайт «Сибирские огни». 2006. № 8 (август). Режим доступа: http://www.sibogni.ru/archive/62/744

  6. Чмыхало Б.А. Художественное время в сибирском летописании XVII в. // Научный ежегодник Красноярского государственного педагогического университета. Вып. 3. Т. 1. Красноярск, 2002. С. 65-69.



1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   30

Похожие:

Белоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы iconИзобразительное искусство эпохи Возрождения
Возрождения стран Западной Европы; развивать умение анализировать произведения изобразительного искусства, отмечая особенности композиции,...
Белоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы iconМонография Вид урока: презентация Ход урока Организационный момент. Приветствие. Проверка готовности учащихся к уроку. Сообщение темы урока. Слайд 1 Термин «человек Возрождения»
Возрождения Леонардо да Винчи; развивать умение анализировать художественные произведения; учить выявлять особенности композиции,...
Белоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы iconНоосферная научная школа в России: итоги и перспективы
Субетто Александр Иванович Ноосферная научная школа в России: итоги и перспективы.© Субетто Александр Иванович, С. Петербург, 2012-Ноосферная...
Белоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы iconЭпоха возрождения улезько И. Н. Данный
Актуальность объясняется ориентиром на ценности эпохи Возрождения как мировые культурные образцы. Творчество нидерландских и немецких...
Белоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы iconИтоги и перспективы
Обсудить интересующие вопросы собрались студенты, магистранты, аспиранты и преподаватели из вузов Нижнего Новгорода: ннгу им. Н....
Белоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы iconИтоги и перспективы энциклопедических исследований сборник статей итоговой научно-практической конференции 11-12 марта 2010 г
История России и Татарстана: итоги и перспективы энциклопедических исследований: сборник статей итоговой научно-практической конференции...
Белоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы iconИтоги и перспективы энциклопедических исследований сборник статей итоговой научно-практической конференции 26-27 февраля 2009 г
История России и Татарстана: итоги и перспективы энциклопедических исследований: сборник статей итоговой научно-практической конференции...
Белоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы iconПрограмма изучения и освоения углеводородных ресурсов восточной сибири и республики саха (якутия) итоги и перспективы аркадий Сергеевич Ефимов
Программа изучения и освоения углеводородных ресурсов восточной сибири и республики саха (якутия) – итоги и перспективы
Белоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы iconРекомендации по организации библиотечного обслуживания населения в связи с введением в действие федерального закона
Архангельской области «Муниципальные библиотеки Архангельской области: итоги, проблемы, перспективы развития». В ходе совещания были...
Белоногов И. А. Вопросы возрождения: итоги и перспективы iconСемінар Естетика Відродження, Просвітництва
Лосев А. Ф. Общая характеристика эстетики возрождения // Эстетика Возрождения. М., 1978
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница