В. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол




НазваниеВ. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол
страница1/3
Дата16.09.2012
Размер1.62 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3



15.09.2012

ГЕТЕРОГЕНЕЗ ТВОРЧЕСКОГО АКТА:

НЕПРОИЗВОЛЬНЫЙ ВКЛАД КОГНИТИВНОЙ ПСИХОЛОГИИ

И ПСИХОЛОГИИ ДЕЙСТВИЯ1

В.П. Зинченко



Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т.е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А.С. Пушкин: «Ай да Пушкин… ай да молодец!» Мое участие в настоящем симпозиуме, посвященном идентификации, с докладом о творческом акте, можно считать не только случайностью или ошибкой программного комитета ISCAR. Кажется, что меня перепутали с моим сыном Александром Владимировичем Зинченко, участвующим в симпозиуме по деятельности с докладом, посвященным ностальгии. Я не в обиде за эту ошибку. Она мне приятна, я ее воспринимаю как замечательный комплимент в свой адрес. Об этом можно было бы не вспоминать, если бы тема симпозиума не наложила свой отпечаток на предлагаемый читателю текст, в чем, надеюсь, он сможет убедиться сам. В конце концов, творчество есть обретение себя, т.е. важная форма идентификации, да и последняя есть творческий акт.

Начну с критической самоидентификации и самооценки. Я должен извиниться за свою самонадеянность, без изрядной доли которой невозможно обратиться к тайне творчества. Меня оправдывают два обстоятельства. Во-первых, в моем возрасте нужно спешить, иначе я не успею поделиться мыслями о творчестве. Во-вторых, понимание того, что творческий акт есть чудо и тайна, и я не претендую на его раскрытие. Я лишь, следуя мудрому совету И. Канта, попробую прикоснуться в ней, чтобы сделать тайну более осязаемой. Сам Кант при соприкосновении с ней сказал, что «бессознательное — это акушерка мыслей», т.е. рождения нового. Эта характеристика бессознательного двусмысленна, ведь работа акушерки вполне сознательна. Рождение нового по своей природе есть акт и бессознательный и сознательный, и непосредственный и опосредствованный, и естественный и искусственный, и природный и культурный. Строго говоря, любой жизненный акт, в том числе и любая форма активности, независимо от того, бессознательна она или сознательна, должны характеризоваться как творческие. Даже самое элементарное живое движение неповторимо как отпечаток пальца (Н.А. Бернштейн), неповторимо и произнесение любого слова (А.А. Потебня). Это означает, что в самой организации живого (вещества, существа) имеются природные, если угодно, онтологические основания создания нового. Интуитивно ясно, что построить собственные функциональные органы-орудия, к числу которых относятся движение, действие, образ, представление, понятие, с их помощью найти решение той или иной задачи вовсе не проще, чем создать предмет. Поэтому творимое и творящее человеческое действие следует равноправно рассматривать в ряду таких культурных медиаторов (артефактов, артеактов) как знак, слово, символ, миф и т.д. Действие не только их порождает, но и само становится знаком, текстом, символом… В определенном смысле действие представляет собой важнейший источник и суперпозицию перечисленных и не перечисленных медиаторов. Например, поступок — медиатор личностного роста.

Далее творческий акт будет рассматриваться в контексте культуры, а не в более широком контексте жизни. И здесь еще раз с благодарностью нужно вспомнить И. Канта, который писал о культурном творчестве, в частности, о возникновении понятий. В этом процессе решающую роль он отводил продуктивному воображению, осуществляющему творческий синтез. М.К. Петров выделил два основные узла кантовской теории познания: «вещь в себе» и произвол способности воображения, т.е. его свободу и спонтанность. Воображение вводит человека в «мир открытий». Благодаря продуктивному воображению принципиально неформализуемая «вещь в себе» переходит в бесконечную возможность новых «вещей для» нас, становится неисчерпаемым метаформальным основанием человеческого познания (2005, сс.6, 7). Инструментом (медиатором) продуктивного воображения является «трансцендентальная схема», в которой еще не потеряна чувственная наглядность, но уже приобретена доля абстрактной всеобщности. В подобной трактовке схемы заключена идея ее гетерогенности и гетерономности. Существенно для дальнейшего, что Кант рассматривал схему как метод, как общий способ, которым воображение доставляет понятию образ (И. Кант, 1966, т.3, сс.222-223).

После Канта указания на тайну стали постоянным рефреном в описаниях творческого акта (А. Пуанкаре, А. Бергсон, Э. Клапаред, М. Вергеймер, А. Кастлер, Б.М. Кедров, Я.А. Пономарев и др.). С каждой новой попыткой (гипотезой) прикосновения к ней тайна меняла свои очертания, и сегодня понимание творчества (и мышления) уже несколько (не будем преувеличивать) отличается от провозглашенной Платоном «божественной способности души». Скромность успехов в познании творчества не должна удивлять, особенно если учесть, что для раскрытия строения атома понадобилось 2,5 тысячи лет.

Указания на тайну встречаются и в частных экспериментальных исследованиях воображения и продуктивного мышления. Характеристики и определения мышления фиксируют в нем наличие моментов интуиции, инсайта, озарения, природа которых остается загадочной. Примечательно давнее определение К. Дункера: «Мышление — это процесс, который посредством инсайта (понимания) приходит к адекватным ответным действиям» (1965, с.79). Разумеется, помимо воображения, в создании нового — от утвари… до памятников духа — участвуют все силы души, соответственно, внимание исследователей всегда привлекала творческая деятельность в целом. В ней выделялись и описывались различные фазы, этапы. Описания оказывались достаточно правдоподобными, пока не подходили к некоторому кульминационному пункту, к барьеру, где эпические описания прерывались, как, впрочем, и описываемый в них процесс. (Замечу в скобках, что и в действительной жизни успешное завершение процесса творчества — вещь исключительная, во всяком случае — не частая.) Далее фиксировались муки творчества, которые неожиданно, порой случайно разрешались новой «ассоциацией», кёлеровской «ага-реакцией», «гештальтом», «инсайтом», «бисоциацией», «синестезией», «озарением» и т.п. Все это несомненно отражает преимущественно внешнюю картину творчества, но наука слишком медленно приближается к раскрытию его внутренней картины. В последнюю входят как аффективная и когнитивная подготовка завершающего творческого акта, так и содержательные черты его самого.

Примем для простоты изложения, что сердцевиной, ядром творческого акта является мысль, выраженная либо в слове, либо в образе, либо в действии. По словам Хосе Ортеги-и-Гассета, за мыслью стоит живая страсть понимания, благодаря которой может возникнуть молниеносное озарение, получение продуктивного результата. Согласно Л.С. Выготскому, за мыслью стоит аффективная и волевая тенденция. В этом он видел единство аффекта и интеллекта. Такое утверждение можно рассматривать как намек на то, что для понимания продуктивного мышления недостаточно классической формы научной рациональности: необходимо ее расширение. Так или иначе, но, известно, что озарение слишком часто сопровождается не имеющим рациональных оснований чувством несомненной достоверности полученного результата. Оно даже может приобретать силу предрассудка, мании, галлюцинации и т.п. Приведу яркий пример, который не нуждается в пространном описании и может служить отправной точкой дальнейших размышлений. В.Б. Малкин (устное сообщение) показал шахматному гроссмейстеру Т. на одну секунду сложную позицию с инструкцией запомнить фигуры и их расположение. И услышал в ответ: «Я не помню, какие были фигуры и на каких местах они стояли, но я твердо знаю, что позиция белых слабее». Привычный способ объяснения множества подобных фактов состоит в том, что человек производит большую и таинственную «внутреннюю работу».

Второй пример, который также может служить точкой отсчета, — это наблюдение П. Валери над своим поэтическим творчеством: «Поэта пробуждает в человеке какая-то внезапность, какое-то внешнее или внутреннее обстоятельство: дерево, лицо, некий образ, эмоция, слово. Иногда все начинается с желания выразить себя, с потребности передать свое чувство; иногда же напротив, — с элемента формального, со звукового рисунка, который ищет себе опору, отыскивает нужный смысл в недрах нашей души… Моя поэма «Морское кладбище» началась во мне с определенного ритма — французского десятисложника, разбитого на четыре и шесть слогов. У меня еще не было никакой идеи, которая могла бы эту форму заполнить. Мало-помалу в ней разместились отрывочные слова; они исподволь определили тему, после чего дело стало за работой (она оказалась довольно продолжительной). Другая поэма, «Пифия», возникла сперва в образе восьмисложной строки, чей звуковой строй обозначился сам по себе. Но эта строка подразумевала какую-то фразу, в которую входила частью, а эта фраза, если только она существовала, подразумевала множество других фраз. Подобного рода проблемы допускают массу всевозможных решений. Но метрические и мелодические обусловленности значительно суживают в поэзии сферу неопределенности. Произошло следующее: этот фрагмент повел себя как живой организм; погруженный в среду (несомненно питательную), которую создавали ему влечение и направленность моей мысли, он размножился и произвел на свет все, в чем испытывал недостаток, — несколько строк после себя и много строк выше» (1976, с.432-433). Наиболее существенно для дельнейшего ощущение поэта, что возникший внутри него фрагмент повел себя как живой организм.

А теперь обратимся к академическим (с позволения сказать) характеристикам «внутренней работы». Начнем с того, что происходит на подготовительных стадиях творческого акта. Они часто напоминают указательные жесты на то, что находится «внутри», но не раскрывают того, что «внутри» происходит. Согласно Аристотелю, «внутри» находится «внутренний (платоновский) эйдос» или «внутренняя форма». «Внутренняя форма» — это центральное понятие дальнейшего изложения. Интересны возникшие в античности органические метафоры: «logos spermaticus”, «телесный эйдос», «семенной эйдос», которые подразумевают, что слово и образ обладают порождающими силами, т.е. силами развития и саморазвития.

Приведенные продуктивные метафоры не были забыты. Более того, их число увеличивается. А. Бергсон писал о «внутреннем зародыше динамической схемы» и «ожидании образов». Согласно Э. Кречмеру на высоких ступенях развития «пробование» переносится извне внутрь, из зоны движения в зону зародышей движения. Едва ли есть основания говорить о «семенном движении», о «семенном акте», обладающим силами развития и саморазвития, так как движение по определению сукцессивно разворачивается в пространстве и времени и, выражаясь словами А.А. Ухтомского, представляет собой активный хронотоп. Однако можно говорить о симультанном образе движения, о схеме или программе движения, сохраняющими накопленную при их формировании энергию движения и хронотопические черты. Н.М. Мусхелишвили и Ю.А. Шрейдер (1979), рассматривавшие значение как внутренний образ текста, говорили не просто о невербальном образе-ростке, который при некоторых условиях играет роль «организатора» (это понятие авторы взяли из генетики), инициирующего порождение текста. В психологии также имеются понятия «оперативный образ», «образ-манипулятор» и т.п.

Имеются и другие версии того, что «внутри». В.В. Кандинский находит «внутри» «душевную необходимость» или «внутренний голос души». А.А. Ухтомский — «доминанту души». К. Юнг — «автономный комплекс» как «обособившуюся часть души». Н.Ах — «детерминирующую тенденцию». Все перечисленное уподобляется живому существу, которое живет, созревает, растет, развивается «внутри», а затем объективируется, выражается, рождается вовне. При этом утверждается, что внешнее, не рожденное внутренним, мертворожденно, т.е. не является творческим достижением. Рождение, как ему и полагается, происходит в муках (думать трудно!). Это подчеркивается другими метафорами творчества. Ж. Деррида (не без кокетства) использовал метафору колеса, круга, в том числе герменевтического, уподоблял муки поиска казни колесованием, а собственное творчество — работе на гончарном круге: «В этом самом механизме я, вероятно, и вращаюсь, выставляя связанные руки и ноги, чтобы быть исколесованным. Четвертованным» (2005, с.4). Ж. Деррида рассматривал вращение, поворот, колесо оборотов как возвращение истока к себе, в себя, и на себя, к своему собственному закону, т.е. к своей самости, понимаемой в самом общем смысле (там же).

В.В. Бибихин уподоблял мысль А.Ф. Лосева инструменту, «который высекает искры, встречаясь с чем бы то ни было. Какие искры это будут, ему может быть даже неважно. Нет системы. Есть какой-то внутренний кремень» (2004, с.19). Есть и более «мягкие», но не менее «жаркие» метафоры, например, «горнило суждения».

В русской культуре хорошо известны пушкинские огонь, жар, горенье, кипенье, волненье, даже пламенное волненье относящиеся к воображению, уму, разуму, думам, к сердцу, любви, желаниям, к крови, душе, духу… Знаток творчества А.С. Пушкина М.О. Гершензон писал, что «в созерцании Пушкина образ огня, жара, горения нераздельно слит с представлением о движении. По крайней мере, в двадцати местах на протяжении двадцати лет терминам горения неизменно сопутствуют у него слова «кипение» или «волнение» (2001, с.146). Автору важен заключенный в этих словах образ движения. Этот же образ заключен в метафорах творчества В.ф.Гумбольдта — «плавильный тигль» и М.К. Мамардашвили — «котел cogito». Что же представляет собой реальность или «материя», находящаяся в этом громокипящем кубке (И. Северянин), в недрах или в огненном ядре духа, где творится внешняя или наружная жизнь? (Впрочем, не забудем, что, согласно Пушкину, это не испепеляющий огонь, а «огонь под мерой»).

Б.Л. Пастернак верно заметил, что метафора — это скоропись духа, стенография большой личности. Наше дело расшифровать живые метафоры. В случае метафор творчества их расшифровке мешает давняя абсолютизация дихотомии или антиномии внешнего—внутреннего. В цитированной выше статье Ж. Деррида писал, что эта антиномия не имеет диалектического разрешения, и она угрожает параличем и призывает к событию решения (с.23). Решение требует, чтобы при выделении в некоем целом внешнего и внутреннего само это целое сохранялось нераздельным. И события подобных решений происходили в философии, в эстетике, в науке о языке, в психологии. Но эти события не замечались, забывались, не принимались во внимание, вытеснялись укоренившейся традицией разделять внешнее и внутреннее, абсолютизировать различия между ними, а затем предпринимать многочисленные хитроумные и по большей части бесплодные усилия, чтобы устанавливать между ними те или иные связи и отношения. Абсолютизация различий между внешним и внутренним, равно как и их отождествление, на языке описаний творчества называются «смысловыми барьерами», которые не так просто преодолеваются.

Наиболее плодотворным было предложение В. Гумбольдта использовать понятия внешней и внутренней форм для описания произведений искусства, человека и языка. При таком подходе названные феномены не утрачивают целостности, в них для дальнейшего анализа выделяются внешние и внутренние формы, которые не просто взаимодействуют, а взаимопроникают одна в другую. Например, не внешний и внутренний человек, а человек единый. Другое дело, что его внешность слишком часто бывает обманчивой, а внутренне — таинственным или полым. Несовпадение внешней и внутренней формы порождает не только психологию, но и все гуманитарное знание. Если бы они совпадали, в таком знании не было бы нужды. Шанс на успех в познании дает именно то, что в обеих формах выступает один и тот же феномен или одна и та же сущность, что в данном случае все равно. Каждая внешне—внутренняя форма является одновременно целостной, самой собой и другими формами, поскольку содержит их в своей ткани.

Вернемся к главнейшим средствам продуктивного мышления и творческой деятельности, к слову, образу и действию. Все они также имеют свои внешние и внутренние формы. В свою очередь, каждая из внутренних форм гетерогенна. Это означает, что внутреннюю форму любого из указанных феноменов (при всей их относительной автономности) невозможно понять, не привлекая к анализу двух других. Формы слова, действия, образа не только обратимы (разумеется, не полностью), но и побратимы. Г.Г. Шпет детально исследовавший внутреннюю форму слова, обнаружил в ней пласты динамических, логических и смысловых форм, а в поэтическом слове, вслед за А.А. Потебней, — наличие образов. Во внутренней форме слова присутствует и действие. Дж. Остин рассматривал целый ряд условий, при которых слово выступает как перформатив, т.е. само является действием. Категоричен и П.Я. Гальперин: «Речь есть форма предметного действия, а не только сообщение о нем» (1960, с.456).

Из работ Н.А. Бернштейна и А.В. Запорожца следует, что во внутреннюю картину, во внутреннюю форму двигательного действия входит образ ситуации и образ действий, которые в ней должны быть выполнены. Запорожец утверждал, что живое предметное движение само представляет собой динамический осмысленный образ, а не только осуществление намерения. Собственно, при построении движения мало знать, как оно выглядит снаружи, нужно знать, как оно выглядит изнутри (Н.А. Бернштейн). Движение выучено с того момента, когда оно понято телом, писал А. Бергсон. Он даже ввел термины «понимание тела», «разум тела», «логика тела» (см. Блауберг И.И., 2003, с.170). Думаю, что разуму и логике тело учится у действия (ср. Вяч. И. Иванов — «логизм действа»). Во внутреннюю форму действия входит и слово, обеспечивающее, например, его актуализацию и выполнение по словесной инструкции. Внутренняя форма действия содержит в себе также операциональные и предметные значения и смыслы, даже «моторные идеи», «действенные суждения», «доречевые практические обобщения», «ручные понятия». Все они в той или иной мере представляют «функциональные значения предметов» (А.В. Запорожец). Поэтому действие воспринимается как текст.

Внутренняя форма образа не менее богата. В нее входят исполнительные и перцептивные действия, которые привели к его формированию, входят не только конкретные, но и общие представления и даже абстрактные понятия, выражаемые в слове. Это обеспечивает вербальную категоризацию образа. Посредством слова можно вызывать образы и представления. К счастью, посредством слова их нельзя запретить, как можно запретить слово и действие.

Каждая из рассмотренных форм может быть представлена как имеющая пространственную структуру молекула, в которой образ, слово и дело связаны друг с другом. Установление связи между словом и делом восходит к Гераклиту. Собственно, они слиты и в Логосе, и в Глаголе. Такое соединение устанавливается (открывается!) в индивидуальном развитии ребенка (да и взрослого) далеко не автоматически, и психология кое-что знает о том, как оно происходит. Для такого акта «открытия» подходит термин А. Кастлера «бисоциация», а если воспользоваться термином М.К. Петрова, то — «мультисоциация», который, впрочем, он сам признал не слишком удачным. Ближе к нашему контексту представление Петровым бисоциации как «гетерономного синтеза», поскольку в ней синтезируются «слова» из разных языков: образного, вербального, действенного (деятельностного). В отличие от горизонтальных ассоциаций, бисоциация имеет и вертикальное измерение. Поэтому, например, чтобы понять письменный текст, мы вынуждены заглядывать «в глубь строки», погружаться в подтекст или затекст. Учитывая смысловое измерение бисоциации в целом и ее структурные компоненты, можно предположить, что формы слова, образа, действия вообще многомерны. Подобная трактовка бисоциаций не противоречит аргументации Кастлера (1965). Языки образов, слов, действий вполне можно рассматривать как «матрицы кодов», из которых посредством бисоциаций создаются новые матрицы. Иное дело, что мы рассматриваем бисоциации не глобально, а как бы на молекулярном уровне применительно к отдельному слову (высказыванию), образу, действию.

Слово, действие и образ не бесстрастны. Р. Декарт образы действия называл страстями и говорил, что действие и страсть — одно. Имеются категории аффективных образов и слов. Взаимное наполнение, а порой и переполнение внутренних форм движений, действий, образов, слов, эмоций следует рассматривать в контексте интеллектуализации психических функций (Л.С. Выготский), благодаря которой они только и могут стать высшими. В культуре издавна существуют свидетельствующие об этом выражения и метафоры: умное действие, умные эмоции, живописное соображение, визуальное мышление, разумный глаз, глазастый разум, осмысленный образ, разумная мысль или мысль о смысле. Да и слово не должно быть пустым или полым: поэты ведь и образ мира являют в слове. Выражаясь словами А. Бергсона, мы имеем дело с «множественностью взаимопроникновения» внешних и внутренних форм, отличной от «нумеричной множественности». Эти термины философ использовал для характеристики длительности — «длительности гетерогенной, качественной, творческой» (см. Блауберг И.И., 2003, с.108). Гетерогенность форм, становление и множественное взаимопроникновение которых происходит во времени, вполне корреспондирует с представлением о гетерогенности длительности. Хотя изолированное участие действия, слова, образа в их внешних и внутренних формах едва ли сколько-нибудь определенно можно локализовать во времени (длении) творческого процесса.

При подобной трактовке строения действия, слова, образа и их существования во времени совсем не просто характеризовать эти функциональные органы — орудия деятельности индивида (и соответствующие и сопутствующие им феномены) посредством категорий внешнего—внутреннего. Эта дихотомия вообще утрачивает смысл, во всяком случае, она должна рассматриваться как весьма и весьма условная.

Имеются основания, позволяющие заключить, что слово, действие и образ, рассматриваемые как внешние формы, имеют глубинное сходство между собой. Это не только переплетение, бахрома их внутренних форм, но и неявное единство смыслов. А смысл, хотя и укоренен в бытии (в поведении, в деятельности, в сознании) далеко не всегда поддается нашему конструированию и выражению в слове. Тем не менее, как внешние формы взаимодействующих между собой слова, действия и образа опутаны паутиной смысла (метафора М. Вебера), так и их внутренние формы пронизаны общей кровеносной системой смысла (метафора Г.Г. Шпета). Если эти метафоры правдоподобны, то взаимодействие внутренних форм слова, образа действия может происходить и по типу пригожинских диссипативных структур, находящихся в некоем слабо дифференцированном пространстве, представляющем собой образно-концептуальную модель реальности (внешней и внутренней), модель не индифферентную, а пристрастную, беспокойную, энергийную, как душа.

Речь идет о том, что возможная полнота смысла достигается лишь во взаимодействии прагматических (действенных), образных, вербальных и эмоциональных смыслов. Эта полнота потенциально достижима, но чрезвычайно трудно выразима. Поэтому-то лингвисты, психологи, философы пытаются найти разные средства или языки, с помощью которых производится внутренняя работа сознания, размышления и создания нового. Один из таких языков называют языком глубинных семантических структур. Выше были отмечены попытки опредметить порождающие способности человека, найти в слове, в образе, в действии, в чувстве, в душе, наконец, семена духовного глагола — глагола, понимаемого в самом широком смысле слова как действия, рождающего в союзе с душой произведение (М.К. Мамардашвили сказал бы — про-изведение). В случаях семенного образа, слова, схемы действия, их развитие и саморазвитие осуществляется как бы само собой спонтанно и свободно. С этим трудно спорить: спонтанность и свобода, конечно, непременные атрибуты творчества. Однако признание их не снимает интересующей нас проблемы, какими средствами, языками, активностями оно осуществляется? В качестве таковых называют «зрительные образы и мышечные ощущения» (А. Эйнштейн), «чувства усилия» (У. Джеймс), «ощущения порождающей активности» (М.М. Бахтин), «эмбрионы словесности» (Г.Г. Шпет), упомянутые выше «зародыши динамических схем» (А. Бергсон), «схемное видение», «мнемические схемы», «операторные схемы», «сенсомоторные схемы» (Р. Декарт, Ф. Бартлет, Ж. Пиаже и др.), «оперативные единицы восприятия» (В.П. Зинченко), «невербальное внутреннее слово» (М.К. Мамардашвили) и т.д. Все авторы подчеркивают чрезвычайную динамичность называемых ими средств (или языков), служащих для осуществления внутренней работы. Ведь все они искали нечто более глубокое по сравнению с доступными самонаблюдению эффектами внутренней речи, осознаваемого комбинирования образов или проигрывания действия до действия. И в этих поисках выходили за пределы сознания в сферы бессознательного, интуиции, апеллировали к откровению.

Остановимся на самом трудном вопросе: в каком виде в некоем гипотетическом пространстве, обозначенном выше как образно-концептуальная модель, представлено переплетение (бахрома) внутренних форм? Что это за семена, зародыши, эмбрионы, схемы, образы, невербальные внутренние слова, автономные комплексы, ощущения порождающей активности? Г. Хант (2004) добавляет кинестетические потоки, зрительные мандалы, синестетически формирующиеся состояния ощущаемого смысла. Судя по отчетам самонаблюдения, на которые он ссылается, все это возможно присутствует. П. Валери называл подобное живым ощущением, которое содержит в себе побуждение к действию, призванному это ощущение изменить или способному его выразить (1976, с.424). И все же, при всем богатстве таких описаний, хотелось бы опереться на что-то более определенное. Попробуем его нащупать, опираясь на опыт экспериментальных исследований когнитивных процессов (актов), а также — движений и действий.


* * *

Решение этой задачи совсем не просто. В психологии слишком медленно преодолевается разрыв между сознанием и поведением, между познанием и действием, между когнитивными и исполнительными актами. Несколько схематизируя, можно сказать, что до настоящего времени когнитивная психология недостаточно действенна, а психология деятельности (действия) недостаточно когнитивна. (Я уже не говорю о том, что обе — недостаточно аффективны.) Следует особо подчеркнуть, что этот разрыв значительно меньше ощутим в теории, чем в эксперименте. Как ни удивительно, сказанное справедливо даже для психологической теории деятельности (в обоих ее вариантах — С.Л. Рубинштейна и А.Н. Леонтьева). Ее несомненным достижением является трактовка — в этом случае добротно экспериментально обоснованная — восприятия, внимания, памяти, мышления, чувств, переживаний не только как результатов деятельности и действия, но и в качестве особых форм деятельности, например, перцептивных, мнемических, умственных и т.п. С.Л. Рубинштейн предложил рассматривать действие как клеточку (тот же зародыш), неразвитое начало развитого целого, единицу анализа всей психики. Даже, когда речь идет о структуре сознания, то в качестве его образующих выступают биодинамическая ткань действия и чувственная ткань образа (бытийный слой), значение и смысл (рефлексивный слой), взаимодействующие я—ты (духовный слой) (Зинченко В.П., 1991, 2006). Об укорененности сознания в бытии, в мире за счет первичных «телесных» способов деятельности, двигательной активности, дающей сознанию ориентацию, писал и А. Бергсон (см. Блауберг И.И., 2003, с.217).

Сказанное о нераздельности когнитивных и исполнительных актов имеет корни в истории философии (правда, в ней содержатся все корни, как и все камни преткновения). У Аристотеля мы находим, что «чистое действие» есть жизнь. У Г.Ф. Гегеля, — что истинное бытие человека есть человеческое действие, в котором индивидуальность действительна. У А. Шопенгауэра — отождествление воли и действия. Он понимает волевой акт не традиционно, как отдельное решение совершить движение, а как само это движение. «Действие тела есть не что иное как объективирование, т.е. вступивший в созерцание акт воли… Только в рефлексии желание и действие различны: на самом деле они суть одно и то же. Каждый истинный, настоящий, непосредственный акт воли есть в то же время и непосредственно проявляющийся акт тела…» (1992, Т.1, с.132-133). Это, казалось бы, слишком смелое даже не решение, а отрицание поставленной И. Ньютоном проблемы: «Как движение управляется волей», имеет свои резоны и экспериментальные доказательства. Однако и без них хорошо известно, что точность свободного действия и обеспечивающих его структур превосходит и точность инстинкта, и точность мышления. Сегодня наука начала их анализировать, строить предположения, как и где возникают свободные действия, в каком пространстве и времени, в «настоящем моменте» воздействия стимула или в повторении таких моментов. Иное дело, что так же нелепо отрицать наличие зазора между волевым решением и действием, как нелепо отрицать возможность свободного и спонтанного действия, при осуществлении которого видимый зазор между стимулом и действием отсутствует, и значит нет места сколько-нибудь осознанной рефлексии и волевому решению.

Точно так же как в импульсивных или свободных действиях не находится места (и времени) для когнитивных актов, так и в последних не находится места для действий исполнительных (двигательных, ориентировочных). В этом пункте помехой для исследования и объяснения выступает абсолютизация различий между внешним и внутренним и игнорирование гетерогенности внешних и внутренних форм. Все это еще усугубляется отождествлением внешнего (предметного действия) с материальным, а внутреннего (умственного действия) с идеальным. Рассмотрим способы преодоления этих искусственно воздвигнутых препятствий, которые предпринимались П.Я. Гальпериным и В.В. Давыдовым.

Для того, чтобы подчеркнуть связь психического с материальным, когнитивные акты стали называть не слишком удачным словосочетанием — «сокращенные действия». «Сокращенные формы психической деятельности, — писал П.Я. Гальперин, — совсем непохожи на свои начальные формы, и, взятые сами по себе, они по своей молниеносности, производительности и неуловимости представляют собой для непосредственного наблюдения нечто поистине удивительное и малопонятное. Их расшифровка в качестве сокращенных форм таких действий, предметное содержание которых совершенно очевидно, бросает свет на происхождение многих психических процессов и на их истинное содержание и природу. Процесс сокращения позволяет перекинуть мост от совершенно раскрытых форм психической деятельности к ее наиболее скрытым формам и этим содействует одной из линий советской психологии — линии на принципиальное сближение идеальной и материальной деятельности» (1959, с.445). Обращу внимание, что автор совершенно определенно характеризует развернутые (не сокращенные!) формы предметной деятельности как «раскрытые формы психической деятельности». Однако в дальнейшем, развивая теорию поэтапного формирования умственных действий, П.Я. Гальперин приходит к совершенно другим выводам, воздвигая классический, многократно наблюдавшийся в процессах творчества смысловой барьер между материальной и идеальной, предметной и психической деятельностью.

Действительно, в многочисленных исследованиях формирования исполнительных, перцептивных и умственных действий систематически выявлялся один и тот же эффект — сокращения и редукции моторных компонентов соответствующих действий. Естественно, о полной редукции движений можно говорить (если можно?) лишь применительно к перцептивным и умственным действиям, где наблюдаются эффекты симультанного (одноактного) восприятия и «мгновенного» усмотрения решения. П.Я. Гальперин следующим образом описывал заключительный этап формирования умственных действий: «Сокращенные операции не просто исключаются, а переводятся на положение того, что как бы сделано и «имеется в виду». Благодаря этому действие приобретает очень своеобразный вид. Так, например, в поле восприятия взор уже не следует по тому пути, которое проходило физическое действие, и который он тщательно воспроизводил. Теперь, невзирая на препятствия, взор идет прямо к конечной точке этого пути… Когда в умственном плане действие сокращается до формулы, последовательные преобразования исходных данных тоже уже не производятся, а лишь «имеются в виду»… Таким образом и в плане восприятия, и в умственном плане предметное содержание действия уже не выполняется, а только «имеется в виду» за пределами того, что фактически делается. А это фактическое действие везде представлено движением «точки внимания» (во внешнем или внутреннем плане), движением, которое идет напрямик от исходной точки к заключительной вопреки объективным отношениям задачи, как бы демонстрируя этим свое отличие от предметного действия и свое пренебрежение к его объективной логике и к его трудностям. Внимание выступает как «чистая» активность духа, «чистая» направленность на свои объекты — как психическая деятельность во всем ее отличии от деятельности предметной (курсив мой — В.З.). И никакая аппаратура не может открыть в нем чего-нибудь большего» (1988, сс.291-292). Я привел эту длинные выписки из статьи замечательного психолога и одного из самых любимых моих учителей, чтобы показать, насколько глубоко и стойко укоренилась дихотомия внешнего и внутреннего. П.Я. Гальперин даже отказывает внутреннему, психическому действию не только, так сказать, в «материальности», но и в предметности. Его заботила проблема преобразования предметного действия в мысль, предметного явления — в явление психологическое. И важнейшим условием такого превращения предметных процессов в психологические является переход «извне—внутрь». Если в работе 1959 г. П.Я. Гальперин включал предметное действие в круг психологических явлений, то в только что процитированной статье 1966 г. он исключил его из этого круга. В последнем может остаться не само предметное действие, а лишь мысль о нем (там же, сс.289-290). Продолжая эту логику, можно прийти к заключению, что в сферу психологических явлений должна входить лишь мысль о мысли. Но если последняя имеет укорененный в бытии смысл, то и она будет неминуемо предметной, в том числе и связанной с предметным действием. Соответственно, его печать будет лежать и на мысли о мысли.

Кроме того, читатель остается в недоумении, в каком отношении находятся «чистая» активность духа и сокращенные идеальные действия, которые «открывают для мышления поистине грандиозные возможности» (там же, сс.314-315)? Ведь сокращается действие предметное. Если оно сократилось до нуля, сталв идеальным, почему последнее называется сокращенным? Может быть «грандиозные возможности мышления» открываются как раз благодаря развернутым идеальным действиям?

И все же П.Я. Гальперин, как бы забывая об идеологическом задании решить задачу превращения материального в идеальное, преодолевает не им воздвигнутый смысловой барьер, корректирует навязанную ему антиципирующую схему и открывает перспективу изучения превращений самого предметного действия, в ткани которого обязательно присутствуют (согласно описаниям самого П.Я. Гальперина) психологические, но, видимо, еще не идеальные компоненты в виде ориентировки и других когнитивных компонентов (предвидения, памяти, интеллекта, аффекта и т.п.). Возвращаясь в конце цитируемой статьи к теме сокращения, автор пишет: «Но если учитывать не то, чем действие было, а то, чем оно становится, было бы правильнее сказать, что сокращение ведет к образованию нового действия, связанного с прежним лишь происхождением и назначением» (там же, с.314). Между прочим, не так мало! И на очередь П.Я. Гальперин выдвигает задачу изучения самого сокращения. В качестве примера он приводит изящное исследование Н.И. Непомнящей (1956), посвященное формированию умственного действия счета. В нем, как и в позднее выполненном аналогичном исследовании В.В. Давыдова и В.П. Андронова (1979), наблюдалось, как реальные действия перемещения пересчитываемых предметов заменялись прикасанием к ним, и затем скользящим, сквозным движением руки вдоль пересчитываемого ряда и растянутым произнесением соответствующего числительного.

В.В. Давыдов, как и ранее его учитель П.Я. Гальперин, ставил задачу изучения сокращенных, редуцированных действий и сохранял границу (смысловой барьер) между первичными материальными действиями и действиями идеальными, умственными (2005, с.180). При этом он сохранял и весьма противоречивый термин «редуцированное движение»: «Изучение возникновения и превращения этого движения как базального компонента идеального действия может стать важной задачей современной психофизиологии при исследовании процессов интериоризации (в частности, интересный вопрос касается дальнейшей «судьбы» этого редуцированного движения)» (там же, с.199).

Замечу, что ни П.Я. Гальперин, ни В.В. Давыдов между духовным и практическим не воздвигали барьера, подобного тому, который они воздвигли между материальным и идеальным. Оба, вслед за К. Марксом, признавали наличие духовно-практической деятельности.

Не оспаривая значимости экспериментальных исследований процессов интериоризации, выполненных П.Я. Гальпериным, Н.И. Непомнящей, В.П. Андроновым и В.В. Давыдовым, следует заметить, что человеческое действие может лишь преследовать «материальные цели», но даже такое никогда не бывает чисто материальным. Последнее ничего ни достичь, ни породить не может. К тому, что уже говорилось о гетерогенности действия, нужно добавить: над живым движением всегда витает смысл двигательной задачи. До Н.А. Бернштейна об этом в 1895 г. писал А. Бергсон: «Современная философия… отчетливо прочерчивает пограничную линию между интеллектом и волей, знанием и моралью, мыслью и действием… Но я полагаю, что действие и мысль имеют общий источник, не в чистой воле и не в чистом интеллекте, и источник этот — здравый смысл» (см. Блауберг И.И., с.140). Можно, конечно, подобно К. Дункеру, шутить, что здравый смысл имеет превосходный нюх, но гнилые зубы. Однако значение здравого смысла для творчества полезнее любой идеологии и любой системы, в преодолении которых он, кстати, играет весьма существенную роль.

Далее Бергсон пишет, что именно здравый смысл придает действию разумный характер, а мысли — характер практический. И.И. Блауберг пишет, что интеллект понимается Бергсоном как преодолевающий сам себя, свое несовершенство, проявляющий недоверие к себе с целью исключить уже созданные, готовые идеи и освободить место идеям, находящимся в процессе формирования (там же). Преодолевает самое себя и жизненное (у Н.А. Бернштейна — живое) движение: «Во всяком жизненном движении всегда есть возможность продолжить это движение за пределы актуального состояния. Вот что я хотел выразить «образом», и я выбрал образ «жизненного порыва»… Этот образ… освещает неясный момент факта жизни и дает почувствовать, что движение продолжается в самом себе» (см. там же, с.311).

Такое продолжающееся в самом себе движение, в терминологии А.А. Ухтомского есть «активный покой», который он уподоблял вихревому движению Декарта. Поклонник А. Бергсона О. Мандельштам, рассматривавший покой, остановку как накопленное движение, как бы расшифровал состояние активного покоя:

В закрытьи глаз, в покое рук —

Тайник движения непочатый.

Поэта волновала проблема виталистического порыва, для характеристики которого он использовал и другие названия: «порывообразующий толчок», «намагниченный порыв», «исполнительский порыв» и др. В «Разговоре о Данте» он пишет: «Каллиграфическая композиция, осуществляемая средствами импровизации, — такова приблизительная формула дантовского порыва, взятого одновременно и как полет и как нечто готовое. Сравнения суть членораздельные порывы» (1987, с.150). Это описание поразительно близко к концепциям чувства усилия, предложенным У. Джеймсом и А. Бергсоном. Первый выделял участки покоя (resting places) и участки полета (places of flight); второй увидел в самих участках покоя участки полета, которым пристальный взгляд сознания придает видимую неподвижность (см. Блауберг И.И., 2003, с.270). Покой — это, конечно, фон для актуальных фаз движения, но едва ли этот фон может быть гомогенным. Он характеризуется различиями в уровнях активации, что хорошо изучено на примере сенсорных, перцептивных и моторных установок, имеющих тоническую природу. Завершая «Разговор…», Мандельштам различает порыв и текст и выражает надежду, что предметом науки о Данте станет изучение соподчиненности порыва и текста (там же, с.152).

Мне представляется, что активный покой — это место (и время) зарождения порыва и открытия новых смыслов. Последние редко возникают в моменты ожесточенного действия и накала чувств (Прошла любовь. Явилась Муза). В фазе актуального движения происходит опробование и воплощение смыслов. Активный покой, как и его аналог у М.М. Бахтина и М.К. Мамардашвили, названный зазором длящегося опыта, интересен тем, что он дважды занимает промежуточное положение «между». Во-первых, физически — между соседними активными фазами актуального движения. Во-вторых, методологически — между механицизмом и целесообразностью. А. Бергсона не устраивала ни идея «чистого движения», ни идея «направленности». Он, по его словам, искал глубже. Порыв — это преодоление и того и другого, его следовало бы назвать прорывом к свободе, подчиняющимся психологической причинности и требующим усилия.

Итак, жизненное или живое движение (внешнее и внутреннее) — это ищущий себя смысл, опробующий и воплощающий его. (Такая характеристика живого движения похожа на положение Б. Спинозы о том, что память — это ищущий себя интеллект.) Благодаря своей исходной гетерогенности, живое движение приобретает (порождает) знаковые, символические и другие функции. Механическому движению символическую функцию можно лишь приписать. Ее можно приписать и вещи. Тогда она, становясь символом, оказывается столь же идеальной, сколь и материальной. Это сюжет П.А. Флоренского.

Проделанный экскурс в недавнюю историю советской психологии, как и реминисценции, связанные с А. Бергсоном, имеют двойное назначение. Во-первых, показать, насколько трудно в ходе исследования преодолевается сковывающая воображение предвзятая схема. Во-вторых, как наличие такой схемы мешает авторам увидеть именно то, что они ищут, если это искомое найдено не ими самими. Впрочем, в науке это не такой уж редкий случай. С начала 50-х гг. коллега и друг П.Я. Гальперина А.В. Запорожец в контексте исследования развития произвольных движений и навыков наблюдал редукцию ориентировочных и исполнительных движений и действий. В конце 50-х гг. В.П. Зинченко и М.С. Шехтер начали изучение трансформации сукцессивных перцептивных процессов, направленных на формирование образа, в опознавательные, симультанные акты. В этих исследованиях П.Я. Гальперин и В.В. Давыдов выделяли лишь факты сокращения и редукции перцептивных действий, но оставляли в стороне гипотезы о механизмах симультанизации восприятия и узнавания. Остановимся на этом подробнее.

  1   2   3

Похожие:

В. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол iconСатирический (басни, эпиграммы, А. С. Пушкин "Полумилорд, полукупец "); сентиментальный (А. С. Пушкин "Вновь я посетил"); оценочный (А. С. Пушкин "Я памятник себе воздвиг "). *Клише
Лирический герой двойник автора, в нем мы видим отражение авторских чувств, размышлений, судьбы поэта
В. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол iconПушкин а с. Пушкин александр сергеевич
Пушкин александр Сергеевич (1799-1837), русский поэт, родоначальник новой русской литературы, создатель современного русского литературного...
В. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол iconИдеал русской женщины в творчестве А. С. Пушкина
Пушкин, А. С. Собрание сочинений [Текст]: в 9 т. / А. С. Пушкин. – Л.: Наука, 1977
В. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол iconChristianus sum. Christiani nihil a me alienum puto

В. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол iconЛитература абрамович С. Л. Пушкин в 1833 году: Хроника. М., 1994
Абрамовских Е. В. Рецепция пушкинского замысла «Криспин приезжает в губернию…» Н. В. Гоголем // А. С. Пушкин и культура. Сборник....
В. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол iconSome memories linger, flytrapped in the emulsion of our lives, adding to the sum of who we are. Others drift, burred in time, not unlike the sun that afternoon

В. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол iconУказатель. Энциклопедии. Справочники. Словари. А. С. Пушкин : Школьный энциклопедический словарь
А. С. Пушкин : Школьный энциклопедический словарь / Под ред. В. И. Коровина. М. Просвещение, 1999. 776 с ил. (В пер.) 170-00
В. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол icon1 Все эти вопросы актуальны и сегодня. Ответы на них могут дать только маркетинговые исследования, включающие в себя
Нам нужно знать, что за люди пользуются нашей маркой, а какие конкурентной и еще нам нужно знать, что за покупатели приобретают наш...
В. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол iconСвято- троицкий собор
«Гордиться славой своих предков, писал А. С. Пушкин, не только можно, но и должно; не уважать оной есть постыдное малодушие»
В. П. Зинченко Cogito ergo sum нужно дополнить Ago ergo sum. Они означают не только я живу, но и я могу, т е. содержат помимо констатации еще и оценку. Последнюю шутливо выразил А. С. Пушкин: Ай да Пушкин… ай да мол iconПатриотизм: знак вопроса1
«Я на все решусь, чтобы только еще иметь счастье видеть славу России, и последнюю каплю крови пожертвую ее благосостоянию»
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница