Артистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни




НазваниеАртистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни
страница4/8
Дата13.02.2013
Размер0.61 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8

Игровой и/или онтологический характер артистизма?



Отбросим ангела, дадим пинка музе, хватит робеть

перед ароматом фиалок, характерным для поэзии XVIII века.

Гарсиа Лорка


Артистический жест подобен вспышке, рождающей иррациональное упоение самим чувством жизни. Он указует на свободу, способность к игре, импровизации, творчеству. Экспрессивная и суггестивная функции артистизма зачастую превалируют над переносным смыслом. Это переживание, не обязательно ведущее к символической означенности, уже само по себе глубоко содержательно: хотя бы тем чувством подъема, что сопричастно любому порыву, драйву, напору. Артистическое начало не задействовано там, где властвует трагедийный дух, поскольку артистическому органично присуща атмосфера игры, травестийности, действа вверх тормашками, амбивалентности, двойничества, уничтожения дистанции между разнозаряженными полюсами. Вместе с тем, утверждая онтологическую природу искусства, Шиллер писал: «Художник играет с нами, но не стремится нас разыграть». Действительно, момент игры не всегда самодовлеющ: он может быть содержательно вплетен в смысловую составляющую интриги (возьмем, хотя бы «Восемь с половиной» или «Амаркорд» Федерико Феллини), а может быть задействован и сам по себе – культивируя ценность неожиданного, чудачества, импровизации, розыгрыша (многочисленные шедевры больших и малых форм Д.Хармса!).

Дилемма: артистическое как самоценная манифестация изобретательного духа и/или как выражение скрытого, неозначенного, глубоко сущностного – всегда была краеугольным камнем в интерпретации этого феномена. Вспомним один характерный эпизод пьесы А.Н.Островского «Бесприданница» в разных его постановочных вариантах. В фильме Э.Рязанова «Жестокий романс» в сцене, когда Лариса не может сесть в экипаж (мешает большая лужа) Паратов (герой Н.Михалкова), подходит сзади и, натужившись, словно тяжеловес поднимает коляску и торжественно опускает её прямо у ног главной героини. В фильме 30-х годов (реж. Я.Протозанов) Паратов (герой А.Кторова) действует так, как написал Островский: внезапно снимает и бросает в эту лужу свою роскошную шубу, по которой Лариса проходит и садится в коляску. Функциональный смысл жестов один и тот же. Оба они - эпатажны. Однако действие Б.Кторова артистически эпатажно, в то время как Н.Михалкова – спортивно-демонстрационно. Существенно другое: прием артистического поведения выступает здесь не в качестве простой избыточности, украшения или безделушки, а таит в себе важную онтологию, глубокий символ, подчеркивая рельефность интриги, лежащей в основе этой пьесы. Среди всех поклонников и знакомых Ларисы Огудаловой Сергей Паратов – единственный дворянин, все остальные принадлежат купечеству. Это задает важные обертоны, обусловливает ценности, тип мышления, истоки принятия решений всеми участниками драмы. Ореол, который сохраняет Паратов в глазах Ларисы, не раз подчеркнут Островским, в том числе и с помощью вышеописанной сцены. Режиссерская перекройка пьесы даже в такой частной детали поэтому не просто переиначивает отдельный сценарный ход. Вместе с исчезновением артистического жеста исчезает и аура героя. Предполагаемое дворянское достоинство, презрение к прагматике, широта натуры и бескорыстность, которыми наделен Паратов в представлении Ларисы, сводятся на нет обычной демонстрацией силы. Последняя может быть тоже незаурядной, однако этот знак отсылает нас скорее к менталитету купчика-бодибилдера.

Поэту Уоллесу Стивенсу принадлежит замечательная фраза: «Я не знаю, что предпочесть: красоту изгибов или красоту намеков», очень точно характеризующая антиномическое напряжение между чувственно игровым и содержательно-онтологическим в эстетическом переживании. Другое дело, когда артистически-эпатажные жесты переходят просто в эпатажные. Отслаивание артистического делает последние механическими, надуманными, головными. Зрительная аффектация может быть безмерно сильной, однако подобные приемы не обладают правом первородства, свойственным настоящему искусству; они выскакивают как «черт из табакерки». Любому, кто посещал выставки современного актуального искусства знакома подобная картина: сокрушаются «незыблемые основания», художник форсированно пугает, либо «опускает», либо возбуждает зрителя, но череда новоявленных арт-изобретений пробуксовывает – бесконечные сцены грязного секса, потерянного или спившегося человека кажутся назойливыми и вымученными, начисто лишенными поэтического фермента. И дело не в пристрастии к «чернухе». Хотя, как отмечалось, артистическое и сторонится трагедийных образов, обладает выраженным позитивным зарядом, «светлуха» в данном случае тоже не спасает: вне поэтического преобразования она столь же искусственна и декларативна.

Игровое начало как изысканная форма жизнетворчества, как способ противостояния серости обывательского существования особенно ценится в дендистской культуре. Камю проницательно пишет о культе позы в романтическом индивидуализме как единственном приеме, спасающем достоинство денди: «Поза собирает в некую эстетическую целостность человека, отданного во власть случая и разрушаемого божественным насилием. Обреченное на смерть существо блистает хотя бы перед исчезновением, и этот блеск – его оправдание. Поза – его точка опоры, поза – единственное, что можно противопоставить богу». Следует заметить, однако, что культ позы в дендизме не сводится лишь к культу самого себя, это не просто желание идти напролом всему рутинному, утверждая собственные образцы стиля и моды. Многократно описанную склонность к разного рода эффектным демонстрациям необходимо дополнить такой важной составляющей поведения и сознания денди как кодекс чести. Так, известный английский денди Джордж Браммелл, оказавшийся в конце жизни в острых денежных затруднениях, приведших в итоге к тюрьме, а затем болезни и безумию, тем не менее отказался воспользоваться последним шансом, который ему предоставила судьба. Издатель предложил Браммеллу продать имеющиеся у него письма друзей. Публикация была бы сенсационной, но Браммелл предпочел сохранить позу аристократа и воздержался от шага, который мог бы скомпрометировать несколько знатных семей. Этому же денди приписывают и другие экстраординарные шаги во имя демонстрации стоического характера: так, в холодном осеннем французском Кане, где Браммелл доживал последние годы, можно было встретить ежедневно прогуливавшегося джентльмена в нарядном сюртуке, но без плаща – на приобретение последнего не было денег. Когда повстречавшийся англичанин, пораженный безмятежным видом старого джентльмена, спросил «Холодно, месье?», Браммелл с демонстративным удивлением ответил: «Человек хорошего тона холода не ощущает». Таким образом, артистическая бравада предполагает не только изысканность, вдохновенную способность к импровизации. За видимой легкостью поступка скрывается мужество и стоическая самоотверженность. Неколебимая верность внутренним принципам, пусть и вступающим порой в конфликт с инстинктом самосохранения, преследовала цель победы человеческого над природным, индивидуально-волевого над давлением внешних сил. Глубокий онтологический смысл всех подобных поступков несомненен.

Показателен и другой случай: историкам хорошо известен эпизод, упомянутый в свое время в письме Гонгоры: «Его высочество ехало через парк в сопровождении тридцати шести нарядных всадников с множеством перьев. Граф Вильямедиана, как всегда не пожалел денег, чтобы предстать в полном блеске, и случилось так, что когда он скакал в кавалькаде, упал бриллиантовый рыцарский знак ценой в шестьсот эскудо и, чтобы не показаться мелочным и не потерять галоп, он не стал поднимать его», то есть победу над прагматикой одержала гордость и желание любой ценой сохранить достоинство, удержать красоту представления. История культуры Испании, насыщенная художественным и жизненным барочным мироощущение с его культом чрезмерности и импульсивности полна схожих эпизодов, когда артистизм жеста был призван максимально перекрыть страдание. Так, в 1621 году в Мадриде был приговорен к казни Родриго Кальдерон, один из высших сановников при Филиппе III, который злоупотреблял своим положением, стяжал несметные богатства и жил в непозволительной роскоши. Собравшиеся на площади жаждали посмотреть, как отрубят голову бывшему фавориту. Однако дон Родриго пошел на эшафот с гордым и невозмутимым видом, и когда, поднимаясь по ступенькам изящным жестом перебросил плащ через руку, то в толпе раздались аплодисменты. Вскоре предание о мужестве казненного распространилось по всей Испании и к Кальдерону, которого до этого все ненавидели, стали относиться как к доблестному мужу. Красноречив и другой пример: в 1626 году, отплывавшая от Коруньи флотилия, потерпела кораблекрушение. Командующий адмирал Мануэль де Менесес, поняв, что корабль пойдет ко дну, надел парадный мундир и офицеры последовали его примеру. Об особом самообладании адмирала говорит и тот факт, что в оставшиеся минуты он читал присутствующим сонет Лопе де Вега, который в свое время драматург подарил ему . Принцип: чем хуже – тем лучше, чем драматичнее ситуация - тем выше и ярче манифестация человеческой сущности участника события не раз потенцировал распространение духа эстетизма и артистизма в истории европейской культуры .

Возвращаясь к роли аристократического этикета, следует отметить что уже сам по себе он способствовал «артизации» жизни светского человека. Это проявлялось в усилении непрямых, опосредованных способов изъяснения, много и охотно использовавшего в речи метафоры, художественные образы, все виды смысловых и эмоциональных переносов. Такой стиль общения резко контрастировал с укорененной привычкой вульгарного человека, который на разных уровнях совершал одну и ту же ошибку: давал прямое сообщение там, где следует дать косвенное. Такого рода «неэкономный способ работы с личностной энергией» вкус аристократа изначально отвергал. Не зря в свое время Альфонс Доде заметил, что истинно светским человеком можно считать того, кто умеет серьезно говорить о мелочах и легко – о важных вещах. Даже если речь идет об основательных вещах, они должны быть переданы посредством занимательных историй и остроумных парадоксов. Несомненно, такой способ общения мог быть достигнут ценой большой работы, внутренних усилий, однако последние должны тщательно скрываться. Во всем, что делает аристократ, подобало достигать восхитительной непринужденности. Ещё в XVI веке Б.Кастильоне стал употреблять понятие “La spezzatura”, быстро вошедшее в оборот европейской культуры . Императив “La spezzatura” ориентировал на создание впечатления, будто художник творит легко, исключительно ведомый силой вдохновения. При этом навыки и мастерство, достигнутые годами напряженной учебы, должны тщательно скрываться. Здесь действует не столько принцип «небрежно вскинуть ружье и попасть точно в цель», сколько его парадоксально-усиленная форма: «попасть точно в цель можно, лишь небрежно вскинув ружье». Фермент артистизма, выраженный в старинном девизе «ars est celare artem» (искусство в том, чтобы скрывать искусство) в полной мере работает и в иных сферах культуры. Так, “La spezzatura” дает о себе знать в небрежных деталях дендистского костюма: «Расстегнутая нижняя пуговица жилета, легкая поношенность одежды, как бы случайно и наспех завязанный шейный платок… Внешний вид призван свидетельствовать о том, что весь ансамбль сложился сам собой, без особых усилий. Реально стоящие за этим многочасовые консультации с портными, сессии перед зеркалом, тренировки по завязыванию узлов на шейном платке или личные уроке слуге по чистке ботинок – все это должно оставаться за кадром».

Провозглашая известную эквивалентность произведений искусства и совершенных в своем роде предметов мебели, шейных платков и бутоньерок, Оскар Уайльд в известной степени продолжал традиции высокого эстетизма, заложенные Уильямом Моррисом, прерафаэлитами, а также «движением искусств и ремесел». Однако снова и снова мы становимся свидетелями того, что человек, играющий в игру «искусство» и целиком сливающийся с тем, что связано с ним, всегда рискует обнаружить пролом в том, что с ним не связано. Недаром с такой болью писал Киркегор об эстетически восприимчивой личности, которая, выпадая из мира искусства, обрушивается в грубый и враждебный ей мир. Пребывание в вымышленной реальности дарит упоительную иллюзию, но оставляет человека одиноким и потерянным в повседневности. Как ни парадоксально, но именно по этой причине артистический способ существования требует от индивида огромных усилий, хотя и имеет своей целью наслаждение. Исходы, когда яркие денди завершали свою жизнь поражением, столь многочисленны, что не кажутся случайными. В частности, немало написано о том, что Уайльд имел достаточно возможностей избежать в своей стране конфликта с законом, даже в ситуации, когда скандал в его личной жизни принял публичный характер. Однако, влекомый романтическим ореолом мученика, соблазном сохранить позу, продемонстрировать «единство стиля» своей творческой и бытийной биографии, шел напролом навстречу своему жизненному краху.

Обозначая тенденции к карнавализации, разным формам инспирирования «особой чувствительности» в современной городской культуре, сегодня много пишут о «кэмпе» как особом варианте эстетизма, акцентирующем пристрастие к искусственному, преувеличенному, намеренно театральному в обыденной жизни. Это понятие еще в шестидесятые годы XX века ввела в широкий обиход американка Сьюзан Зонтаг. Говорят о «высоком» и «низком» кэмпе, имея в виду его серьезные и наивные формы. К первым как раз и относят произведения и художников «с онтологией» - вкладывающих в свои эпатажные формы творчества особый бытийный смысл, стремящихся к адекватной художественной интерпретации своего мироощущения (к примеру, Сальвадор Дали, Вячеслав Полунин, Андрей Бартенев). Наивные, сниженные формы кэмпа – это непритязательные продукты массовой культуры; часто феерические, яркие, однако не отбрасывающие столь весомую «культурную тень» (мюзик-холльные представления, непритязательные программы отдельных звезд ночных клубов, работающие на грани китча). Важная составляющая кэмпа как специальной формы современного артистизма – преодоление ограничений «хорошего вкуса» в его традиционном варианте; поиск ранее неизведанных возможностей «хорошего вкуса в плохом вкусе». В явлениях кэмпа причудливо сочетаются ирония и эстетизм – два модуса, определяющих мироощущение сегодняшнего жителя большого города. Его массовые продукты – это специально потертые или выразительно разорванные джинсы, немыслимое сочетание в одежде цветов «вырви глаз», прически с нарочитым эффектом нечесаных или мокрых волос, это локальное использование ненормативной лексики в устах признанных и вполне официальных художников, рассчитывающих тем самым встряхнуть и обновить инерцию восприятия публики.

Обобщая сказанное, напрашивается вывод: неверно отношение к артистизму лишь как некоему дополнительному механизму языка, но не как к его основной форме. Без сомнения, артистизм – онтологичен. В нем до неразличимости переплавлен эффект дословности, прямой аффектации исходящего импульса и эффект символа, подтекста, культурного наполнения.

1   2   3   4   5   6   7   8

Похожие:

Артистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни iconПрограмма к вступительному испытанию по истории искусства для поступающих на магистерские программы «история русского искусства»
Своеобразие средневековой культуры. Искусство и действительность. Памятник искусства как исторический источник. Виды искусства и...
Артистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни iconИскусство и наука об искусстве: теория искусства методология искусствознания
Вопрос «зачем»? Он выходит за грань собственно области искусства – фон, среда, область жизни и духа, это вопрос о контексте, если...
Артистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни iconНекоторые аспекты изучения музыкального искусства эстрады
По мере становления джаза как явления мирового музыкального искусства стали появляться исследования в области искусствоведения. В...
Артистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни iconУкрашение в жизни древних обществ. Роль декоративного искусства в эпоху Древнего Египта
Познакомить учащихся с ролью декоративного искусства в жизни древних обществ, используя для примера эпоху Древнего Египта
Артистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни iconИстория искусства
Изучение произведения искусства как феномена исторического и художественного процессов
Артистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни iconВ. Н. Конышев > Д. пол н., профессор
В начале XXI в обострилось соперничество за контроль над природными ресурсами и транспортными коммуникациями Арктики. Как вполне...
Артистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни iconМагические Искусства Древней Европы 2002 г
Дикой Охоте, и предания о драконах, и тайны рунических письмен. И, может быть, самое главное: все эти тайные искусства выступают...
Артистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни iconМеждународный Фестиваль Культуры и Искусства я вхожу в мир искусства «фольклорный инструмент. Специальность. Предмет по выбору»
Игра на музыкальных инструментах всегда была тесно связана с другими видами народного искусства: театральным, устно-поэтическим,...
Артистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни iconМеждународный Фестиваль Культуры и Искусства я вхожу в мир искусства
В настоящее время дети с ограниченными возможностями здоровья рассматриваются как равноправный субъект совместной деятельности, сотрудничества,...
Артистизм как соблазн. Соперничества искусства и жизни icon«Декаданс: упадок как искусство»
О. Бердсли; на примере современного декадентского искусства исследовать преемственность «искусства упадка» от XIX к XXI веку, а также...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница