Нонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн




НазваниеНонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн
страница1/5
Дата05.01.2013
Размер0.85 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5

Библиотека Альдебаран: http://lib.aldebaran.ru

Нонна Мордюкова

Записки актрисы


Нонна Мордюкова


Записки актрисы


НОКТЮРН


Я родилась грузчиком и до поры до времени была как мальчишка: широкоплечая, мускулистая, порывистая.

Маму любила и жалела до слез; провинюсь, бывало, накажет, не говорит со мной – больно было, стерпеть невозможно. По бедности взрослые трудились до упаду и неминуемо вынуждены были звать детей на помощь. Безоговорочно я подхватывала мамины мамочкины поручения, но постоянным было желание выгадать минутку, чтоб прыгнуть в речку, поскакать по поляне и сделать вид, что не слышала ее зова.

Пошли братики и сестрички рождаться… Хорошенькие, беспомощные. Стала и их на закорках таскать, и хворост, и кукурузные початки и только поспевай.

Я делила трудности со взрослыми. И не я одна – все мои сверстники. От работы уйти было некуда, как от своего имени и места рождения.

Таскала и помогала…

А мама ругалась. Возле мамы чего не сделаешь! А ей надо было больше заботиться о маленьких.

«Ты, кобыла здоровая, зачем надкусила пряник?» «Это не я…» «Брешешь – зубы твои отпечатались».

Крыть нечем.

Однажды вдруг рассмотрела я свою руку и увидела, что некрасивая она, уже натруженная.

Школу я воспринимала, как курорт: училась неважно, так как главным моим стремлением было по звонку сигануть из окна, кричать, чудить, прогулять урок…

По русскому и литературе тем не менее сыпались хорошие отметки. Это было для меня легко – сочинение написать, словно прыгнуть в палисадник.

Такие «математики», как я, как то раз собрались и написали письмо Сталину, чтобы отменил этот предмет. А пока Ольга Пастухова из года в год выручала. И как у нее все быстро решалось!…

Однако и я в передовых была, когда надо было полы мыть или парты таскать. Только и слышишь: «Мордюковочка!» Бригаду в момент организуешь – и работа закипела.

Перетаскав парты, босиком мчусь по пустому коридору, аж в ушах свистит.

От меня постоянно ждали хулиганских выходок, хотели, чтобы отмочила что нибудь. Один раз чуть не утопилась в Азовском море. В уборной кто то написал слово на букву "х". Вызвали меня в учительскую и стали пытать. Сколько слез пролила, молила поверить, что это не я. Не выдержала и побежала к маме.

– Мама! Я в море утоплюсь!

Мама заплакала. Пошла в школу. Завуч «подбодрила»:

– Мы верим, что не она писала, но на нее подумать вполне можно.

– Собирай книжки, и пойдем отсюда! – тихо приказала мама.

Стала учиться я в другой школе, надеялась начать новую жизнь. Посадили меня за первую парту. Только учительница повернулась к доске, как я с силой кинула галошу назад. Она полетела, ударилась с хлопком о заднюю стену. Я, как памятник, не шелохнусь. Общий смех. Вот тебе и новая жизнь!

Когда много лет спустя затеяли обо мне фильм снимать, классная руководительница сказала: отзывчивая и компанейская, но школу не любила и все…

Кончилась война. В товарном вагоне ехать в Москву да еще без билета – хорошо! Делились хлебом, песни пели. Колеса крутятся – по назначению едем. Чего еще надо?

В институте уцепилась мертвой хваткой за специальные предметы. Хвалили, а потом раз – и собрание о моем исключении из института. Общеобразовательные предметы путались у меня в ногах, мне не хотелось даже входить в ту аудиторию, где чернявая тетка показывала слайды с камнями, поросшими мохом и травой, – это предмет «история искусства». Шесть двоек нахватала, хлебной карточки лишилась и чуть не сдохла с голоду. Принудили пересдать, выдали карточку, и жизнь потекла дальше.

Мы считали, что и война нашим мечтам не помеха, а она и после того, как кончилась, прихватила сильно. «Владимир Ильич с кусочком сухаря пил чай, а пост свой не оставил!»н писала мама, когда я позволила пожаловаться в письме на невыносимую жизнь.

По сценическому движению «норму перевыполняла», и однажды преподаватель Иван Иванович сказал: «Переходи к нам в физкультурный, из тебя получится хорошая спортсменка». Куда там! Моя душа уже принадлежала Катюше Масловой, Катерине в «Грозе», Берте Кузьминичне из спектакля Михаила Светлова «Двадцать лет спустя»…

В общежитии – минус три, есть хотелось беспрестанно. А шуры муры все равно крутили. Я рано вышла замуж. Дали нам комнату – шесть квадратных метров в институтском общежитии в Лосинке. Стал расти у меня живот, муж недоволен, на курсе смятение. Начали подсчитывать: разрожусь ли к защите диплома? Женька Ташков принес книгу, где сказано: месяцы берутся во внимание не обычные, а «лунные», то есть 24 дня.

Но роль в пьесе Гейерманса «Гибель надежды» репетирую и езжу в Лосинку в общежитие. Раньше автобус не ходил, и сорок минут надо было топать до электрички. Муж оставался в институте, играл в шахматы. Иногда и ночевал там.

Родился ребенок точь в точь, как Женька посчитал: еще полтора месяца оставалось до защиты диплома.

Сыночек в медпункте лежал. Нянчили кто придется. Пеленок за весь день накапливалось много. Вечером темень непроглядная, плетусь, держу дорогого и любимого мальчика и узел с пеленками. Войду в наш чуланчик, истоплю печку, постираю пеленочки. Тепло станет, ребенок загукает, завизжит. Толстенький. Неизвестно, откуда молоко у меня набиралось. Правда, хлеб и сахар с чаем тогда уже были доступны.

Попали мы с сыночком как то в больницу. У него диспепсия, то есть летний понос. Меня с ним тоже положили как кормящую мать. Дети умирали, потому что единственный способ спасения – это кормить ребенка грудным молоком. А где его взять? Мамы голодные и худые. А я, поди ж ты, молочной оказалась. Вызвала меня главврач и беседу провела, чтоб я излишки молока отцеживала или кормила чужого ребенка. Ну, я стала сцеживать. Больше полстакана набиралось после кормления.

И однажды парень приходит незнакомый и преподносит мне отрез на платье. Я не взяла. А банку меда взяла. Муж пару раз приходил, и, помню, выставлю в окошко повыше личико сына: смотри, мол, какой букетик. А сынок в поддержку мамы улыбнется. Отец таял… Думала, после больницы станет хвалить меня, больше любить… Но нет. Сухарь сухарем, молчун молчуном.

Опять иду ночью со станции по колдобинам. Угодила обеими ногами в яму, выкопанную для столба, провалилась. Извернулась – кулек с ребенком держу на вытянутой руке выше ямы. Положила я его на край, вылезла вся испачканная. Ничего не поделаешь: надо идти дальше. Однако впервые за долгое время заплакала, горько горько… К приходу мужа слезы высохли, а иначе и быть не могло. Есть такие слова, которые не забываются: «Родила на свою, а не на мою голову – поняла?» Потом, правда, полюбил сыночка. Играл с ним. Сын смеялся громко и радостно, тянул ручки к нему. Отец носил его по комнате, и на лице его появлялась сдержанная улыбка…

Стали актеры потихонечку ездить от общества «Знание» с творческими вечерами. Ну и я тоже. Сестре велела вести подробный дневник о каждом мгновении жизни сына…

Потом дали нам комнату в коммуналке. Внимания ко мне у мужа от этого не прибавилось. Но куда денешься, раньше ведь считали: ребенок – это связь навек.

Как– то разболелась я, крутилась на тахте, стонала в подушку. Муж с моей подругой играл в шахматы. Я старалась давить в себе боль, видя его назидательную спину. Он никогда не верил, что у меня что то болит; смотрел всегда с иронией: дескать, тебя и дрыном не добьешь.

– А что, если стонать, легче становится? – не повернув лица, спросил он.

– Зойка! – закричала я не в силах терпеть. – Скорей «Скорую»! Вызывай «Скорую»!

Подруга кинулась к телефону, а муж смотрел на меня с раздражением… Я поняла, что так и должно быть, – не любил он меня никогда. И все же, как в палату поместили, думала, что он тут где то, в больнице, переживает, бедный. Куда там! Не было его. Один раз только и пришел, но я не обижалась – привыкла…

К выписке из больницы передала мужу листок – список, что надо принести из одежды: ведь увезли меня на «Скорой» в одной ночной рубашке. Больные всегда глазеют: кто приехал забирать, в чем одета «на гражданке». Приехал он за мной на такси, но одежду не привез. Снял с себя болоньевый плащ и надел на меня. Зато алюминиевый двухлитровый бидон не забыл, чтоб на обратном пути колхозного молока купить на базаре, – он без него жить не мог. Сам остался сидеть в такси, а мне протянул бидон – как само собой разумеющееся. Утренняя прохлада прошлась по моему животу и голым ногам. К вечеру у меня поднялась температура – 39,5. Я испугалась, позвонила в больницу. Я всех там знала и полюбила. Мы там дружили – и врачи, и нянечки, и медсестры. Не скоро взяли трубку.

– Саша, ты? Позови дежурного врача. Кто сегодня?

– Дорофеева. Здравствуй, ты чего?…

– Ниночка Иосифовна! – подавилась я слезами. – У меня температура высокая!

– Сейчас Галка подъедет. Не плачь…

Завидую тем женщинам, которые умеют напугать так, что все близкие сокрушаются из за любого твоего недомогания, даже самого незначительного. Я же проморгалась, выпрямилась – и вперед!

Никогда ни от кого не ждала помощи ни в чем. Всегда досадовала на любопытство людей. Они не понимали, изумлялись, как это я живу без мужика и без «мерседеса». Никогда не придавала значения отсутствию чьей нибудь заботы обо мне…

Муж мой за время нашей совместной жизни ни разу не ездил на подработки – считал, что это принижает духовное начало актера. Но потом для другой женщины и для другой семьи стал таки ездить, и очень ретиво.

Помню, поехала я в Прибалтику с творческими вечерами от общества «Знание». Нарва. Шесть утра. Выхожу на перрон – никто мной не интересуется. Значит, не встречают. Выплывает макушка оранжевого солнышка – наладилось выглянуть из за горизонта: как мы тут и можно ли к нам?… Прохладно, пар идет изо рта, но стелющийся туман предвещает теплый и ясный день. Ничего, пойду и найду местное общество «Знание»… Господи! Свят, свят! – со свистом и скрежетом тормозит легковушка с широкой полосой на капоте. Из машины выходит здоровенный бугай и смеется. Красивый такой, синяя рубашка, синие джинсы и плетеный ремень на тонкой талии. Лет ему не больше тридцати. Приветливый, но улыбается как то не по нашему – половину приветливости оставляет у себя.

– Испугались? – спросил, целуя мне руку.

– Да нет. Нашла бы как нибудь ваше общество «Знание».

– Но оно в Таллинне… Впереди хотите сесть или сзади? – Он подцепил мои вещи – и в багажник.

Тембр голоса не дается мужику просто так. Тембр характеризует мужское начало. А если еще и говорит с легким акцентом – просто праздник души.

Я так думаю: очень мужественны американские пастухи – ковбои и северные богатыри – скандинавы, прибалты, этакие супермены. Недаром же, когда в фильме нужен образ мужчины «мужчинистого», то приглашают актера оттуда, из Прибалтики.

– Поехали, красавица?н заигрывая, обратился он ко мне.

– Поехали…

Бывают мужчины настолько обаятельные, обходительные, что женщина воспринимает знаки внимания с их стороны как оказанные исключительно ей одной. Я уже знала таких и любезность встречающего отнесла на счет хорошего воспитания. Смотрю – на окне сзади лежат соломенная шляпа, теннисная ракетка и красные яблоки.

С места в карьер – скорость сразу сто. Тут дороги, как в Германии, – гладкие, просторные, с яблонями по сторонам. Яблони обсыпаны яблоками. Они вроде бы ничьи, но думаю, и здесь, как в Германии, закон: «Яблоки могут рвать без разрешения только солдаты и беременные женщины».

Когда в лифте застревают два незнакомых человека, между ними возникает контакт, одинаковые мысли: «Где застряли?» «Почему погас свет?» «Не вижу вас, не интересуюсь»… Появляется принудительное общение – оба объединены одним и тем же происшествием. Стук, возгласы о помощи, страх и в конце концов доброжелательный финал. Если потерпевшие мужчина и женщина примерно одного возраста, на них печать нового знакомства. Случилась «лифтовая», «аварийная» близость…

В машине тоже принудительное уединение.

– Не холодно, красавица? – И прибавил скорость. Стрелка спидометра задрожала между ста тридцатью и ста сорока.

– Ой, не надо, не надо! – взмолилась я.

Упрямая широкая спина не отреагировала. Я положила голову на спинку его сиденья. Сердце рвалось из ушей, душила обида. Слышу – тормозит. Я вышла наружу и направилась в обратную сторону, чтоб не показать слез. Он подошел сзади, положил руки мне на плечи. Я молча вернулась к машине. Усевшись на сиденье, в сердцах хлопнула дверцей и едва не отрубила мизинец. Заойкала, заплакала, замахала окровавленной рукой и дала волю слезам. Сквозь слезы вижу бинт, йод и его необычайной красоты кисти рук. Забинтовал мой мизинец.

– Перелома нет.

– Ой! Жжет!

– Ничего. Скоро пройдет.

Дал выпить валерианки, чмокнул в щеку и сел за руль. Постояли немного, и машина поплыла на скорости семьдесят – восемьдесят километров. Долго ехали молча. Потом он откупорил минералку и протянул мне.

С удовольствием выпила полбутылки. Остальное вернула. Видать, валерианка подействовала – я подобрела: я обычно быстро перехожу от слез к веселью, и наоборот.

– Успокоились?

Я взглянула на его улыбающееся лицо, а «досматривала», глядя вперед, на дорогу.

– Что у вас за полоска на капоте?

– Участник ралли… Это спортивные соревнования на автомобилях.

– Представляю себе…

Смотрю, останавливается.

– Выходи, красавица, обедать будем.

В дремучем лесу стоит маленькая закусочная – всего четыре столика. Брынза, миноги, зелень и вино; потом взбитые сливки и кофе. Всего понемногу и очень вкусно. Почему он перешел на «ты»?

– Садись со мной…– ласково говорит он.

Я, как под гипнозом, повинуюсь и сажусь. Теперь уже вижу подробнее синюю парусиновую рубашку только что из под утюга. Вижу кулак, регулирующий скорость, и слышу запах не то хорошего мыла, не то еще чего то… Хоть и рядом едем, но я уже завоевала право быть спокойной и независимой. Подумаешь – красавец! Что ж теперь, не жить на свете, что ли?… Ничего – прорвемся.

Опять тормозит возле какого то теремка. Там я увидела бусы, кофейные чашечки, косынки с эстонской эмблемой. Он купил косынку, и мы пошли к машине.

– Надень, – попросил, включая газ.

Я накинула косынку на голову, концы подвязала под подбородком. Так идет мне. Взглянул оценивающе, провел пальцем по щеке, убирая прядь волос, и нажал на скорость.

– Это по протоколу?

Не обратил внимания, а на спидометр показал взглядом.

– Семьдесят – видишь?

– Вижу…

Вот и пионерский лагерь. Сегодня праздничный костер. Маршрут моих выступлений начинался с хуторов, районов и заканчивался Таллинном. Визг детей, букеты полевых цветов, приветствия на русском и эстонском языках. Меня облепили дети, цитируют фразы из фильмов. А моего «водителя» схватили в объятия хорошенькие пионервожатые. Хлопали его по плечам, тараторили. Он возвышался над этой группкой довольный, но со всеми одинаково любезный, значит, ничей.

В лесу – раковина для выступлений артистов, лекторов и кого надо. Все подтянулись к сцене. Смотрю – в белых халатах нянечки, поварихи, официантки. В это мгновение мы с ним увидели друг друга. Мне показалось – невидимая нить между нами натянулась… А может быть, я ошиблась.

Мне от мамы достался талант рассказчицы – кого хочешь увлеку выступлением, любую аудиторию. Распалилась, вдохновилась. Аплодисментов, смеха от всей души и понимания долго ждать не пришлось. «Синяя рубашка» расположилась «на галерке»: сел на землю, сложил ноги по турецки и слушал меня с любопытством, изумлением и настороженностью, смотрел, как смотрят на циркачку, идущую по проволоке. Потом посыпались вопросы. И тут я не ударила лицом в грязь. Девушки пионервожатые кинулись обнимать меня, когда я спрыгнула со сцены на траву. Загалдели довольные. Зацепила таки… И сама никак не отдышусь, и они заряжены моим нервом… Дальше по плану был костер, но еще не село солнце, и мы направились ужинать.

«Синяя рубашка» села на другом конце стола, но я ее видела боковым зрением. Взяла гитару и вдохновенно спела «Сронила колечко». Попросили еще, но я чувство меры имела всегда – передала гитару другим.

– Ионас! Ионас! – зааплодировали девушки.

Он руками изобразил крест, это значит – отбой, петь не будет.

Просьбы усилились. Но он поднялся и ушел. Как только его могучая фигура скрылась из виду, заговорили по русски:

– Нонна, что это такое?! Оставайтесь ночевать. Всегда лекторы ночуют у нас…

– Мне все равно, девочки, решайте.

– Тебе на шефский, это в совхозе, недалеко от его родителей… Но ехать три часа. Утром бы и поехали…

– Ну, что ж, раз Ионас решил, поедем сегодня, – без сожаления ответила я.

Мы сели в машину и поехали.

– Значит, вас Ионасом зовут?

Он улыбнулся в ответ.

– У меня есть друг, оператор Ионас Грицус, он снимал на «Ленфильме»

«Чужую родню» с моим участием. Литовец.

– Мой папа тоже литовец, а мама – эстонка. Я видел этот фильм в Доме кино в Ленинграде.

– Он потом снял «Гамлета» и получил Ленинскую премию, – добавила я.

– Да, я знаю. Я с ним знаком. И с тобой тоже…

– Как?

– Ты же была на премьере тогда… Мне та девушка понравилась, которую ты играла. А когда вы все потом вышли на сцену, я влюбился в тебя… Все актрисы помнят о своих глазках и бедрах, сначала преподносят эти достоинства, а потом уж играют. А ты не заботилась о своей внешности и не подозревала, как была хороша!

В лесочке останавливает машину, жестом приглашает выйти.

– Погуляй немного, яблок нарви.

– А можно?

– Конечно, можно. Я кое что приготовлю для дальней дороги.

Я пошла к яблоням. Давненько это было, наверное, три или четыре года прошло, как были мы с фильмом в Ленинграде. А он помнит… Быстро опрокинулись сумерки. Темнота закрыла лес и дорогу. Яблок нарвала, а идти к машине не решилась. Не зовет – значит, подожду. Блаженство… Хорошо пахнет, и попутчик прекрасен. Слышу сигнал, поднимаюсь с пенечка и не спеша иду.

Господи! Я обмерла. Спинка сиденья опущена назад, получилась кровать… Клетчатый комплект постельного белья, красный плед с длинным ворсом.

– Прошу!

– Я еще не хочу спать. Я еще бы посидела.

– Мало ли что «ты бы…». Располагайся! Сейчас поедем, дорогая…

– Ой, Боже!… Какой грозный! Ноги у меня все в пыли.

– Сударыня, я полью тебе из термоса.

Большой– пребольшой термос поставил на траву, дал кусок мыла.

– Пойдем к пенечку.

Льет из термоса на мои ноги. Вода теплая. Стараюсь, мою, угождаю… Ионас бросил на пенек сиреневое махровое полотенце, я тщательно вытерла ноги и полотенце положила на пенек.

Улеглась и ощутила, что под простыней нежный пухлый матрац.

Какое горькое наслаждение испытала я, когда красавец наклонился, чтобы подоткнуть плед мне под ноги. Так же деловито отошел, помыл яблоки и поставил их возле меня в соломенной шляпе.

– Поехали, красавица?

«Самое мертвое слово – красавица», – подумала я.

– Поехали. Я еще не хочу спать.

– Не спи. Поговорим.

Я не знала, как лучше лечь: на спине не люблю, отвернуться от него – вроде бы невежливо… Легла на левый бок и, чуть усилив голос, спросила:

– Ты работаешь в обществе «Знание»?

– Нет. Я окончил Институт культуры в Москве и преподаю живопись в художественном училище.

– Значит, ты художник.

– Я тебя познакомлю с настоящим художником. Он выставляется. Мой близкий друг.

– Художник? Только чтоб не зарисовал…

Впервые он захохотал в голос.

– Если не захочешь, никто тебя рисовать не будет, – давясь от смеха, ответил он. – Чудачка! Ему позировать – это большая честь.

– Ой, ой, ой! Не надо! Я это прошла… Со мной уже было такое. Женька Расторгуев – сейчас известный художник. Привязался, проходу не давал – для защиты диплома просил меня позировать. И жена его Тамара просила. Я согласилась. Вид у него был оригинальный: рваный деревенский полушубок, подвязанный веревкой, и валенки в заплатках. Живописно, в общем. Из деревни приехал, окончил Суриковское. И все в полушубке и валенках. Тамара тоже художник, мультипликатор. Она то и уговорила. Какая это мука для непоседливого человека! Многое из его баек об их профессии узнала. И про лессировку и грунт, и биографии всяких художников. А кстати, и про вашего одного упоминал.

– Про кого?

– Когда он о жанрах стал говорить. Графика, например. Красаускас – знаешь?

– Еще бы!

– Говорил: прибалты – это сказка. Обнаженные мускулистые торсы крупных мужчин. Топоры в руках. Ветры, навек построенные хутора… Могучие и прочные люди, и устои их непоколебимые.

– Молодец твой Женька Расторгуев!

– Несколько месяцев преследовал. Я все же не выдержала. Хватит, думаю. Убежала. У меня этот портрет дома висит.

– Хорошо получился?

– По моему, темновато… А Женька потом объездил много стран и в Италии получил приз за картину. Может, потому, что на медной табличке было выгравировано: «Лауреат Сталинской прэмии». Вместо буквы "е" выгравировали "э". Кто ни посмотрит, спрашивает: а почему «прэмии»?

– Лаурэат Сталинской прэмии, – без интонации сказал Ионас.

– Там еще ошибка есть. Руки не мои, а Тамаркины, и ногти, и пальцы… Вообще жены художников иногда суетятся возле меня. Жена Пименова недавно подстерегла…

– Зачем?

– Чтоб я согласилась позировать ее мужу.

– Отказалась?

– Конечно. Я ж говорю: Женька навсегда отбил охоту. Сколько можно терпеть! Ему то хорошо – сиди себе! Рисуй!

Ионас склонил голову к рулю, посигналил в пустоту и рассмеялся от души. Я замолкла: может, хватит тарахтеть?

Долгонько ехали молча. Уж и не смотрю на спидометр – машина, кажется, летит, не касаясь земли. Ионас время от времени подается вперед, руки где то внизу, будто руль без управления. Любоваться можно и природой, и человеком. Я радовалась, что еще целых пять дней быть с Иоанасом «взаперти».

Наконец приехали. Залаяли собаки, подбежали к машине. Ионас вышел, овчарки ластились к нему. Из калитки показались девочка, мужчина, похожий на Ионаса, очевидно, брат, и молодая женщина – наверное, жена брата. Поздоровались, познакомились. Подошли к огромным воротам – кажется, до неба. Братья отвели могучие двери по сторонам, и открылся хутор, освещенный луной. Он был похож на декорацию из сказки.

Мужчины перебросились парой фраз между собой на эстонском языке. Легко вкатили руками машину. «Ветер… Ветер, топоры, сильные спины мужчин, рубивших добротные хутора…» Так говорил Женька Расторгуев.

– Ну, что, ветерок не сшибает с ног?

– Нет. Хорошо. Ветер теплый и добрый. Красаускас, одним словом…

– Красаускас и Женька Расторгуев, – положив ладонь мне на плечо, мягко сказал Ионас.

Познакомились с пожилой хозяйкой дома. Она старалась говорить только по русски. Тут я впервые услышала слово «сауна». Не только услышала, но и сразу очутилась в ней. Я раньше знала, что это баня. Но баня необычная.

Молодая женщина по имени Ада и девочка приветливо объяснили, как действовать, и я села сперва на нижнюю полку. Обдало жарком с запахом укропа и сосны. Само собой как то замолкли. Первое ощущение – объятие доброй теплоты. Шевелиться не хочется. Хорошо!

– Папа, вы здесь? – спросила девочка.

– Здесь, – послышалось рядом, так близко, что, казалось, дыхание доходило.

Оказывается, мы парились все вместе, перегороженные чугунной решеткой в мелкую клеточку.

Что за чудо – сауна! Правду говорят – будто заново на свет народился. Я стала легкой, как пушок, и радостной, как в детстве возле мамы. Ада, пошелестев целлофаном, принесла из предбанника махровые халаты и, когда мы вытерлись хорошенько, приказала запахнуть халат и накрутить на голову полотенце; поставила возле моих ног полусапожки на плоской подошве. Вошли в дом. Гостиная с камином. Дрова горят. Вокруг кресла поставлены.

– Садись, – пригласила Ада.

Огонь, поленья трещат… Утонула в пахучем халате и соглашаюсь со всем, что происходит. Братья подкатывают к огню стол, похожий на журнальный. Но большой. Как они оба красивы! Уставили стол разными яствами, и, как завершающий аккорд, мать внесла две бутылки вина; протерла их и поставила в центре стола. Ионас усадил ее в кресло и что то буркнул по эстонски. Выпили вина. А хлеб какой! Темный, круглый, кисло сладкий… Голова моя стала клониться вбок – захотелось спать.

– Теперь по протоколу, как ты говоришь, надо спать, – улыбнулся Ионас.

Старший брат подводит меня к высокому шалашу. Шалаш не простой, из тюля.

– Не верится, – пролепетала я.

– Это все ребята придумывают – руки у них золотые, – пояснила Ада.

– И я с вами, – попросилась девочка.

– Конечно, конечно! – сказал Ионас и принес раскладушку.

Вошли в шалаш, уселись на кровати и – на тебе! Шалаш поехал тихим ходом и остановился в центре пруда.

– Ничего себе! Да еще по рельсам идет!…

– Не бойтесь, – успокоила девочка. – Никакой комар не укусит…

Вскоре я, накрывшись пуховым одеялом, утонула в мягкой постели.

– Платок надень, – подала мне Ада теплую шаль.

«Неужели это я?» – подумалось. Сон улетучился, вспомнила свою житуху в Москве, и стало так жаль себя. Эх, казанская сирота! Что ж я так мотыляюсь, никому не нужная? Хоть и знала, что нет виновных, но душу жгла обида на мужа. Всех нянчить, за всех душой болеть, а стакан чаю еще никто не поднес. Никто и никогда…

Утром проснулась счастливая. Вкусно позавтракали. Хозяева ко мне со всей душою – я это чувствую сразу.

– Когда поедем?

– Скоро. Тут недалеко. Будешь «шефака давить»! – засмеялся Ионас.

Вижу, и девочка, и мать собираются ехать с нами. Выяснилось, что он нас завезет на кладбище, а сам поедет в совхоз, чтоб проверить, все ли готово к моей встрече.

– Подышишь воздухом. Тут хорошо. Я приеду часа через полтора.

Вскоре мы оказались у кладбища. Плиты лежат на земле. Небольшие, почти одинаковые по размеру. Тут все равны. Разве что семейственность соблюдается.

– Ну вот и карашо, вот мы к вам и пришли… Вот мой папа лежит, вот брат, здесь сестра… А вот мое место… Ну и карашо, все карашо. Давайте молочка прохладного попьем, – сказала мать.

Она опустилась на землю. Разлила молоко и приготовила хлеб.

– Все карашо. Садитесь на траву, земля теплая.

Попили молока, посидели, потом она встала и начала убирать могилы. Протерла надгробия влажной тряпкой. Высветлились все фамилии.

– Вот и карашо… все карашо… Вот тут мое место…– Вытерла потное лицо и предложила: – Ноня, наливай молока и себе, и нам. Попьем еще.

Послышался шум машины. Полчаса всего прошло… Ионас идет к нам.

– Я вернулся с полпути. Собирайтесь, поедем вместе.

Душа моя почувствовала: приревновал меня к природе, к чему то происходящему без него. Это предчувствие любви и есть счастье… Уселись в машину. Тронулись.

– Ионас! – чуть не крикнула я. – Кони!

– Да. Здесь совхоз коневодческий. Уже подъезжаем. Наши две лошади пасутся тоже здесь. Летом.

– А седла? Седла есть?

– Все есть, – улыбнулся Ионас. – Хочешь покататься?

– Еще как!

– Не упадешь?

– Прошу не оскорблять! Во первых, на лошадях не катаются, а ездят, во вторых, у меня диплом об окончании школы верховой езды при ЦСКА.

Давным– давно прошли кинопробы к фильму «Комиссар». Я получила тогда диплом по верховой езде.

– Вот не знал. Сейчас разберемся.

Сердце забилось. У меня манера – немедленно добиваться желаемого.

Вижу: Ионаса облепили люди. Ни слова по русски, но ясно, что планируется что то. Потом Ионас подходит к какой то женщине, та удаляется, и через некоторое время всякие ремешки и железки кучей падают к ногам Ионаса. Это все нужно, чтобы запрячь верховую лошадь. Ионас посмотрел на меня, и я подошла. Подвели коня. «Смирный», – сообщил Ионас. Я взяла седло и накинула на круп коня. Мы вместе с дяденькой затянули все подпруги, чересседельник. Я защелкнула уздечку и направилась в сарай. Там меня поджидала молодая женщина с синими брюками. Сапоги великоваты. Это надо обязательно учесть – скорректировать ступни ног в стременах. Поводок, правда, один. А я училась с двумя: второй для мизинцев. Это не беда. Справлюсь. Хорошо, что команды для оседланных лошадей повсюду одинаковые. Подошла к своему незнакомцу со стороны морды, ласково приговаривая, дала хлеба, сахару. Он нежно снял еду губами с моей ладони.

– Подстрахуй, Ионас! Подведем его вон к тому заборчику. Круп высокий.

Послушный конь! Дала ему команду на школьный шаг, и мы прошли круг на глазах у всех. Тут я приказала – в галоп, и он взял. Галоп – самая хорошая позиция и для лошади, и для седока. Мы будто сливаемся и легко летим. Тут я, распалившись, решила покинуть подворье и умчаться за ограду. Простор, ветерок… Галоп – это что надо! Вообще лошади, как люди: загораются, жаждут пошалить, прибавить скорость. Молодец я – не осрамилась…

Подскочили к озерцу, я ослабила повод и тихо посвистела, приглашая коня попить. Мне бы за этот свист тренер дал жару – команды разрешены только руками, ногами. Конь замотал головой, не захотел пить. Вижу: за ушами пена выступила. Поехали обратно рысцой. Тут я вспомнила: разве можно предлагать лошадям пить в разгоряченном виде? Сначала лошадь должна успокоиться, отдышаться. Я виновато потрепала коня за холку, как бы извиняясь.

Прибыли к ожидающим нас обычным беговым шагом. Ионас взял коня под уздцы и повел к заборчику. А хозяйка синих брюк повела меня в душ. Стою под струей и хвалю себя: «Молодец! Ай да я! Справилась, не забыла…» Причесалась, заколола сзади «конский хвост», подчипурилась немного и с горячими щеками вышла из сарая.

Необъятный круглый стол накрыт. Он ниже обычного, к нему подставлены небольшие кресла. Запах цветов, еды… В центре сидит кудрявый симпатичный мужчина. Видно, местный начальник. Меня сажают рядом с ним.

– Первое отделение вы с честью выполнили, – говорит он. – Переходим ко второму.

– С вами легко, – отзываюсь я.

Беседа прошла как никогда. Все у меня вышло пылко, художественно. Рассмешила всех и развлекла. Остались довольны.

– Вот мы в Латвии снимали фильм «Председатель», воспользовались пустующим павильоном, – сказала я. – И вообще по всей Прибалтике наши кинематографисты бывают. Любуются вашей жизнью, культурой. В любое время у вас можно найти место, где перекусить. Везде чисто, вкусно, уютно.

– Когда из Москвы пришел указ об уничтожении личного хозяйства, наши республики наполовину не послушались. Понятно? – спросил мой сосед.

– Понятно.

Бурные аплодисменты, смех…

Включили радиолу. Пустились плясать национальный танец, ритмичный, незамысловатый. Ионас ушел куда то, стало как бы пусто, а вернулся, я не глядя почувствовала его присутствие.

Распрощались дружески, договорились встретиться в Таллинне, в погребке. Сердце сжалось – не хотелось думать о конце путешествия…

Смешливый парень открыл заднюю дверцу машины. Я села. Он спереди.

Парень одет просто, но со вкусом. Усики у него, узкие черные брови. Похож на культуриста. Статный, хотя и роста невеликого. Наверное, занимается спортом.

Наконец Ионас садится за руль, и мы едем по гладкой дороге. Перед нами уходящее темечко солнца. Оно, будто спокойно за жизнь обитателей, прощается до завтра…

– Отто, только не зарисовывай! – погрозил над головой указательным пальцем Ионас.

– Ни в коем случае! – засмеялся наш спутник.

Это, наверное, тот художник, о котором почтительно рассказывал Ионас. Он был очень кстати: наши «добрососедские» отношения были уже на пределе. Наедине стали помалкивать – говорить не хотелось.

– Значит, вас зовут Отто?

– Та…

– Не жил ли ты на Дону или на Кубани?

– Не только жил, но и родился там. Папа мой, проклятый оккупант, полюбил казачку. Немец, а поди ж ты… Сейчас, как приедем, покажу фотографию – как две капли воды на тебя похожа… Упрямая попалась казачка. Сильно любили друг друга, а мама не посмотрела ни на что: родился мальчик Отто. Отто Карлович. Сам Карл погиб в Берлине. Мама ни на кого и не взглянула. Одна живет. Сохранилось единственное письмо от отца, написанное под диктовку на русском языке. У матери оно.

– Хороший сын получился…

Ионас остановил машину и по эстонски обратился к Отто. Перевода не требовалось. Отто сел за руль, и Ионас – на заднее сиденье ко мне. Как отъехали, подложил мне руку под голову и наклонил к себе на плечо.

Они стали громко говорить по эстонски, спросив у меня разрешения. А мне бы только не шелохнуться, чтоб, не дай Бог, показать, как нравится лежать на плече Ионаса. Так и доехали до какого то продолговатого одноэтажного дома с темными окнами. Я подняла голову: где мы? Ионас ответил спокойно:

– Я согласился переночевать у него за то, что посмотрим его домашнюю картинную галерею.

– Видала? – хохотнул Отто. – Накорми его, спать уложи да еще картины покажи!

Свет засветился во всех окнах одновременно. Меня усадили в кресло, укрыли пледом и включили телевизор.

Мужчины удалились на кухню. Звякала посуда, накрывали на стол. Что то зашкворчало, поплыл запах еды. «Только что ели… Пусть – им виднее…»

Прежде чем сесть за стол, прошли по галерее. Что то я смотрела вежливо, что то – с интересом.

Остановилась перед небольшой картиной.

– Ведь это Ионас!

– Такой здоровенный, а картинка такая маленькая! – захохотал Отто.

Сели за стол. Ой, и вкуснота! Я пила грузинское вино. Разговор зашел о «наивном искусстве».

– Я все вспоминаю одну бабку, – говорю, – выставляется она по всем странам. Вот картина: в ночи лицо женщины между кустами, освещенное одним источником света – сбоку. Но какое лицо и как выписано! Сын у бабки моряк. Так она сделала тарелку, а по ней плывет на плотике морячок, управляя веслом…

– Ну и что?

– А вот что – тарелочку она сделала овальной, наподобие лодки… А один умелец все коней вырезает. В воскресенье надевает лаковые туфли, пиджак и несет их на базар. «Сколько стоит?» – спрашивают. «Нисколько, – отвечает. – Это я к тому, чтоб люди не забывали, какие они, кони…» Я видела этих коней и создателя их в документальном фильме Вячеслава Орехова. Да что говорить! Мне кажется, обучение в творческих вузах надо начинать с так называемого «наивного искусства». Орехов где только не лазит: и по бурьянам, и по крышам, и по деревням… Ищет, снимает. Драгоценно все, что он фиксирует на пленке. Не называйте это искусство наивным.

Отто стал совсем другим – сосредоточенным, вдумчивым.

– Вы правы, Нонна. Я собираю такие картины и не замечаю, где наивные, а где мастеровые.

Я и не заметила, как он, держа в руке всякие карандаши, шуршал ими по толстой белой бумаге.

Запели с Отто в два голоса казацкую песню. Ионас слушал очень внимательно, не шевелясь, глядя на нас исподлобья. Я стала рассказывать что то, чудить. Аж жарко стало – такая расталантливая я была в этот вечер, а вернее – в ночь.

Утро. Ионас подчеркнуто берет меня под руку и ведет к двери ванной.

– Прими душик, Викторовна, а мы пока соберемся.

Боже мой! Зеленая керамическая ванна, сиреневый кафель, по стенам распростерлось какое то синтетическое растение. А душ брызнул из букета искусственных ромашек. Немного подкрасилась, надела что посимпатичнее и спустилась вниз.

Горячий кофе с крекером. Позавтракав, уселись в машину. Когда тронулись, Ионас поставил на мои колени картину, понравившуюся мне.

Вот и Дом культуры. Входим в кабинет директора, а Отто поехалдомой, взять жену на мою встречу. Смотрю, суетится девушка, похожая на мальчика. Поздоровавшись, она повесила мое платье, туфли поставила, постелила цветную салфетку на стол и водрузила овальное зеркало.

Узенькая, как рыбка из аквариума, небольшого роста, с «зековской» прической.

Ноготками кто то поскреб по двери. Она высунулась. Это Ионас позвал ее. Они больше не вернулись. «Какой понятливый! Знает, что птичка может быстро надоесть…» – подумала я.

Услышала его голос, объявляющий мое выступление. Пошел фрагмент из фильма «Молодая гвардия». Стою за кулисами в темноте и вижу, как Иоанс открыл дверь кабинета и ищет меня возле экрана. «А, вот ты где… Всего хорошего!» – выдохнул он и чмокнул меня в ухо. Чего там говорить – душа полетела к Богу в рай.

Я сразу взяла зал в руки. После третьего фрагмента возликовала. Аплодисменты зала не давали договорить фразу.

Встреча прошла на ура. Букеты не объять, не донести. Ионас забирает их у меня, я иду раскланиваться, вижу бегущих за кулисы, чтоб взять у меня автограф. Призадержалась, дала автографы и с облегчением направилась к директорскому кабинету. Запахло едой, зеленью, розами. Директор – русский, с боевыми колодочками на пиджаке. Появилась немолодая женщина.

– Супруга моя. Садись, Катюша, вот сюда.

Ионас вскочил и вскоре привел Отто с женой.

– Знакомьтесь, это Вера, – сказал Отто. – Моя мама нашла ее на грядочке…

– Правда, правда, – подтвердила его молоденькая жена. – Тетя Наташа приметила меня, когда я в десятый класс пошла. И в поле на работе она гостинцы мне разные давала…

– Это мама моя, – загремел Отто. – Слушаем, рассказывай дальше!

Она продолжала:

– «Вот приедет мой сын в отпуск, сразу возьмем тебя замуж!» Ну, и пошло. Отто и раньше приезжал, но я с ним не знакомилась. А тут он приехал на попутке ночью. Тетя Наташа взяла его за руку – и к нам. Разбудила всех, велела, чтоб на стол готовили. Сели мы с Отто рядом, познакомились, понравились друг другу – и наутро в сельсовет, регистрироваться… Вот третий год пошел…

Да, казачки такие!

Вдруг вбегает небезызвестная девушка мальчик и садится к Ионасу на колени.

– Пленка в машине, банку для цветов водой наполнила, все о'кей! – отчиталась она.

Ионас был невозмутим, как будто к нему на колени уселся кот. Другие не обратили внимания, а я чуть сознание не потеряла. У них тут своя жизнь. Они помоложе меня, и национальность другая. Она хорошенькая…

Как могла, взяла себя в руки, но чаю выпить не смогла – перехватило горло. Вспомнила давнее давнее мамино рассуждение: крупные мужики всегда тянутся к маленьким женщинам; вспомнила Сакуна – главного редактора нашей газеты «Горячий ключ» и его жену. Высокий он был, красивый, а жена – маленькая блондинка. Мама любила все красивое, восхитилась им и выразила свое восхищение статейкой о колхозных достижениях. Послала меня к ним домой, чтоб я отдала заметку Сакуну лично в руки. Я разинула рот. «Откуда он взялся, такой большой и красивый?» – удивилась, хоть мне было всего девять лет.

На что я претендую? У меня семья, а эта маленькая женщина подходит ему как раз по закону природы… Ионас встал и вышел. А на пороге появляется мальчик с букетом цветов, за ним его мама. Я обрадовалась: Маргарита! У нас с нею была «закулисная дружба». Мы часто ездили вместе выступать.

– Вот тебе твоя Мордюкова! – воскликнула она.

Все засмеялись.

– Представляете, такой националист, – это Маргарита о своем сыне, – смотрит только американские фильмы и эстонские, но если Мордюкова – бросает все!

Я взяла букет, поцеловала мальчика.

– Здравствуй, Скайдрида, – поприветствовала моя подружка «помощницу» Иоанаса, – как живешь?… Слушай, поедем ко мне, – обратилась она ко мне. – Поболтаем, коньячку выпьем.

– Ты как с неба свалилась. Благодарю Бога! – обрадовалась я.

Входит Ионас с разными бумагами.

– О, мадам! Сколько лет, сколько зим!

– Ионас, дорогой, завези нас с Нонной на ночевку к моей маме!

Он поднял бровь: дескать, вмешиваетесь в программу, – но сдержался. Расстегнул пуговицу пиджака и не дрогнув застыл: внезапно Скайдрида прыгнула на его спину, обняла за шею. Он сказал сухо: «Осторожнее – пиджак помнешь». И вышел, неся на спине свое сокровище.

– У нее латышское имя? – спросила я у Маргариты. А, впрочем, какая разница?

– Тут, Нонночка, как и у вас, неразбериха: и женятся, и работают, и дружат скопом латыши, русские, эстонцы.

Вернулась Скайдрида. Покосившись на выпивку, предложила:

– Давайте выпьем. За тебя, Нонна, ты женщина у ух! Ты такая… Одним словом, русская женщина.

– «Коня на скаку остановит, в горящую избу войдет»? Некрасова знаешь? – спрашиваю.

– Не знаю, но сказано точно. Давайте выпьем за русскую женщину! Но меня уже понесло.

– Знаешь русских?… И то, что русские – оккупанты, тоже хорошо знаешь?

– А это – прежде всего! – полоснула она наотмашь.

Боковым зрением я увидела входящего Ионаса.

– Запомни: пацаны наши не хотели умирать на чужбине. К маме им хотелось, домой хотелось, на родину рвались… Но пуля сразила русского парня здесь, не объяснив, почему здесь и за что! Ты не хотела бы умереть в России, а он не хотел в Эстонии…

– Я латышка, – растерянно пролепетала она.

– Не важно! Принесла ли ты хоть раз цветок на могилу русского парня? Забудете, затопчете, предадите забвению могилы тех, кто вас от фашистов спас, – Бог вас накажет…

Я опустила лицо, чтоб не видели слез…

Попрощались с Отто и его женой Верой. Договорились встретиться в Таллинне. Мальчик сел рядом с Ионасом, а мы с Маргаритой – сзади.

Вот и остановка – небольшой дом с крыльцом. Мы с подружкой и ее сыном вышли. Ионас нажал на газ.

Мама Маргариты приняла меня очень хорошо.

– Она гостям рада и любит русское кино. Проходи, будь как дома.

Мне отвели отдельную комнату, я наконец легла, и тут же нахлынули мысли об Ионасе. Ни к чему это… Распустилась. Увлеклась… Поставила себе на грудь командировочный приемничек «Селга», тихо плачу, прощаюсь. Больно. Очень больно…

«Ноктюрн», – объявляет голос. Красиво играет квартет. Сердце забилось, да так сильно, что я села. Пошарила глазами по неосвещенной комнате, по колышущимся веткам за окном и пошла к окну… Ты здесь!… Под окном «наша» машина. Вгляделась, увидела: дверцы распахнуты, кое где белеют кусочки простыни, свесился плед… Спишь, рыцарь мой? А я лью теплые слезы… Как я люблю тебя!… И тебя, твою силу и красоту, и Прибалтику… Тихо, сладко, хорошо – пусть хоть на миг.

Легла в постель, но уснула лишь под утро. Как только услышала стук в дверь, сразу догадалась, что это он, Ионас.

– Викторовна! Кофе на столе…

– Сейчас, сейчас! – Я схватила косметичку, одежду и, пряча лицо, рванула в ванную… Облилась хорошенько, навела легкий марафет и вышла. Маргарита подмигнула мне и фальшиво удивилась:

– Представляешь? Ночевал под окнами!

– Знаю! – ответила я и слегка прикоснулась губами к его щеке, как будто впереди были не сутки, а вечность.

Мы с Ионасом словно переболели каким то недугом, тяжело молчали, не разговаривали. Поблагодарили за угощение, попрощались, Ионас пошел к машине. Ах, дорога, ах, лето, ах, несчастье! Мы как бы уговорились, не уговариваясь. Все ясно.

Большую часть пути ехали молча, иногда говорили о незначительном. Маргарита рассказала мне о трагедии в личной жизни Ионаса. Полюбил молоденькую еврейку, родился сын. Жили счастливо. Захотелось ей в Америку – он ни в какую! Хуторские не уезжают. Страдал. Потом пришел в себя…

Вот и Таллинн…

Председатель общества «Знание» и Скайдрида в синих джинсах и желтой водолазке поджидают нас у гостиницы «Таллинн». Свободных мест в ней никогда нет и не будет. Тут же отправились во Дворец культуры.

Все пошло по накату: в актерской комнате чай, кофе, сладости, цветы. Я стала листать увесистый альбом с фотографиями гостей города, знаменитых артистов, и автографами на память. Кого там только не было!… Сколько знакомых, родных лиц из разных республик…

Вышла на сцену. Зал битком. Актеры любят выступать на этой сцене – всегда аншлаг. Я вдохновилась… Овация. Повалили желающие получить автограф. Ионас сдерживал напор. Похвалы, цветы, рассуждения о кино… Как обычно.

Потом Ионас и Скайдрида повезли меня в гостиницу. Ионас внес в номер все мои вещи, вплоть до коробки с пленкой. Прежде она у него была постоянно в багажнике. Сердце забилось так сильно, что я услышала его.

– Я вернусь через семь минут, – сказал он и поспешил догнать свою подружку.

Значит, он придет ко мне?… На ночь… Как это?… Останется у меня… Ополоснулась под душем так, чтоб не капнуть на лицо, – пусть буду в легком гриме. Надела крепдешиновое платье в цветочек и лаковые туфли. Не успела закончить сборы, как в белой, как снег, рубашке и с влажными волосами встал в дверях «мой» красавец.

– Мы едем на корабль, – сообщил он.

И машина, смотрю, блестит, как мои туфли.

Приезжаем на берег. У причала стоит небольшой корабль с ярко освещенными иллюминаторами. Гремит музыка. Ионас берет меня под руку, и мы входим в уютный зал. За столиками молодежь. Некоторые сидят на коленях друг у друга. Курят, смеются…

Ионас усадил меня за двухместный столик, а сам направился к буфету. Заставил стол и сел. Разлил по фужерам грузинское вино и, не глядя на меня, сказал:

– У тебя увлажнились глаза, и ты стала еще красивее.

Я едва сдержала слезы.

– Когда я жила на Кубани, – сказала я, – на танцы к нам приходили морячки. Меня никогда не приглашали: в ходу были пухленькие с кудряшками девочки. А вот когда мы вечерами крали яблоки в чужих садах или рассказывали что нибудь, шутили, тут уж я занимала первое место – мальчики все были мои.

– Там был и я. Просто ты меня не заметила…

Мы чокнулись, выпили прекрасного вина «Хванчкара».

Вдруг сзади к Ионасу подошла Скайдрида и прикрыла ему ладонями глаза.

– Вот вы, оказывается, где! – торжествующе сказала она.

Ионас встал, усадил ее на свой стул и пошел за другим. Принес стул для себя, присел. Они заговорили вполголоса по эстонски. Потом поднялись и быстро пошли к выходу. Внезапно Ионас вернулся и приказал мне:

– Не шевелись! Я отвезу ее, она живет в глухом переулке. Не шевелись! Я мигом туда и обратно.

Ей хорошо – она такая маленькая, беззащитная. Таких всегда спешат полюбить, спасти, сберечь… А я как на броневике. В меня кидают букетами цветов, аплодируют, порою обожают… Пора! Пора бежать от этих красавцев, от этих прибалтов с невестами!…

Позвала официанта, расплатилась, схватила такси – и была такова. В номере, не зажигая света, уткнулась лицом в подушку и разрыдалась. Я увидела Москву, дом и алюминиевый двухлитровый бидон… «Ионас, Ионас, я никогда не забуду тебя, всегда буду любить тебя, мужчина мой…» Вдруг опомнилась, поняв, что больше видеть его нельзя, – выяснения и упреки не пристали незабываемой сказке. Зажгла свет. О ужас! Лицо красное, буграми. Верхняя губа раздулась, ноздри тоже… Подставила лицо под холодную струю. Посмотрелась в зеркало – никакого воздействия… Надо бежать отсюда. Не хватало еще ему застать меня в таком виде! Быстрее на улицу, смешаться с толпой!

Распахнула дверь и увидела немигающие глаза Ионаса, застывшего напротив, на краешке кресла…


  1   2   3   4   5

Похожие:

Нонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн iconЗаписки академика d p о ф а
Фзз полвека в авиации. Записки академика: Литературно-художественное произведение. — М: Дрофа, 2004. — 400 с, 48 л цв вкл. — (Авиация...
Нонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн iconОфомление пояснительной записки курсовых и дипломных проектов
Курсовые и дипломные проекты состоят из двух частей: пояснительной записки (ПЗ) и графической части
Нонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн iconОбразовательная подготовка
Президент России Дмитрий Медведев дал согласие на помилование актрисы Натальи Захаровой. 5
Нонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн iconКурсовой проект должен состоять из пояснительной записки и пояснительной части
Перечень рекомендуемых разделов пояснительной записки приведен в методических указаниях по курсовому проектированию
Нонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн iconЛидия Богданович Записки психиатра
«Записки психиатра» Лидии Богданович – это попытка молодого советского врача дать критическую оценку первых и самых трудных лет своей...
Нонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн iconУченые записки Выпуск 3
Ученые записки. Выпуск Сборник научных трудов Западно-Сибирского филиала Российской академии правосудия (г. Томск). Изд-во: цнти,...
Нонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн iconУченые записки Выпуск 9 Благовещенск 2009 п 50 Печатается по решению ученого совета Амурского государственного университета Политика и право. Ученые записки. Выпуск Благовещенск: АмГУ, укц «Юрист»
Политика и право. Ученые записки. Выпуск – Благовещенск: АмГУ, укц «Юрист», 2009. – 233 с
Нонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн iconМетодические указания по выполнению курсовой работы по курсу «Технология программирования»
Особое внимание обращено на оформление текстовых документов: технического задания и расчетно-пояснительной записки. В приложении...
Нонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн iconНиколай Борисович Лопатин Секреты успеха (Записки рыболова) Chernovol
«Лопатин Н. Секреты успеха: Записки рыболова.»: © Издательство «Ураджай»; Минск; 1980
Нонна Мордюкова Записки актрисы Нонна Мордюкова Записки актрисы ноктюрн iconБаумана Факультет Информатики и систем управления Кафедра Компьютерные системы и сети Г. С. Иванова, Т. Н. Ничушкина
Особое внимание обращено на оформление текстовых и графических документов: технического задания, расчетно-пояснительной записки и...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница