В. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий




Скачать 225.22 Kb.
НазваниеВ. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий
Дата03.12.2012
Размер225.22 Kb.
ТипДокументы



Физиология и психология активности1

В.П. Зинченко



Вся жизнь его — искание исканий.

Он будущее видит в настоящем.

Он весь — цепь бесконечная стремлений.

Роберт Фрост


Горят ли рукописи, — вопрос достаточно спорный. Слава Богу, что часть из них, спустя многие десятилетия после написания, все же доходит до нашего времени и находит своих читателей. Судьба книги Н.А. Бернштейна «Современные искания в физиологии нервного процесса» отличается от судьбы репрессированных рукописей многих репрессированных советских ученых. Отличается и от рукописей, написанных, так сказать, «в стол». Эта книга в 1936 г. была близка к выходу в свет. Автор, руководствуясь нравственными соображениями, по доброй воле остановил ее издание. Он счел невозможным публикацию книги, в которой содержалась полемика с учением о высшей нервной деятельности И.П. Павлова в год смерти великого ученого. Как свидетельствует автор Предисловия и друг Н.А. Бернштейна И.М. Фейгенберг, автор счел себя не вправе опубликовать книгу с острой критикой, когда его оппонент не может на нее ответить и вступить в дискуссию.

Знакомясь сегодня с этой книгой и вспоминая печально известную объединенную сессию Академии наук СССР и Академии медицинских наук СССР (1950), приходишь к выводу, что первая содействовала бы развитию физиологии нервной системы и ряда смежных наук, а вторая — нанесла физиологии непоправимый урон. Пострадали и психологи, которых о сложнейших проблемах восприятия, мышления, сознания обязывали «мыслить» на уровне условных рефлексов. Как хорошо известно, ни одно доброе дело не остается безнаказанным. «Павловцы» не простили благородства Бернштейну, и он подвергался гонениям, оказавшись, впрочем, в хорошей компании с Л.А. Орбели, И.С. Бериташвили, П.К. Анохиным. И.М. Фейгенберг не без оснований пишет, что если бы книга была в свое время издана, удар по Бернштейну в начале 1950-х годов мог бы оказаться значительно более тяжелым. Впрочем, для России подобные интервалы между написанием и изданием в порядке вещей. А.И. Герцен в свое время говорил, что у нас «целые десятилетия отделяют посев от жатвы».

Так или иначе, но книга перед нами и ее название вполне адекватно. Это не былые, а вполне современные искания, можно с уверенностью сказать, что время ее издания не прошло, а пришло, как пришло, наконец, и время издания книги И.М. Фейгенберга «Николай Бернштейн: от рефлекса к модели будущего» (М.: Смысл, 2003). В последней подробно изложена биография Н.А. Бернштейна, судьба его научного наследия, в частности, рассказано о роли О.Г. Газенко в издании книги Бернштейна «Физиология движений и активности» в серии «Классики науки» (М.: Наука, 1990).

В емкой формуле «от рефлекса к модели будущего» (я бы предпочел сказать: к образу будущего) в концентрированном виде представлены усилия нескольких поколений отечественных физиологов, для которых характерно изучение функций нервной системы в широкой биологической и гуманитарной, в частности, психологической перспективе. И.М. Сеченов, конечно, отец русской физиологии, но от него идут две различные ветви ее развития. Одна из них — линия И.П. Павлова, вторая — линия Н.Е. Введенского. Н.А. Бернштейн принадлежал ко второй, хотя он, как и А.А. Ухтомский, несомненно, представлял собой вполне самостоятельную фигуру. В то же время он признавал, что на его мировоззрение и исследования оказали большое влияние Сеченов и Ухтомский, выразившееся, в частности, в том, что он на протяжении всей своей научной биографии старался понять механизмы деятельности нервной системы не только в контексте поведения, но и контексте психических функций, например, памяти, мышления, и даже сознания. Трудно сказать, знал ли Н.А. Бернштейн замечательную статью А.Н. Северцова «Эволюция и психика» (1922 г.), в которой психика признается фактором эволюции, но то, что он разделял такой взгляд на нее, не вызывает сомнений. Иначе и не может быть, так как только в психике представлены «три цвета времени» — прошлое, настоящее и будущее, благодаря чему она, если и не указывает, то помогает определять вектор развития, придает ему извлеченный из бытия смысл. Забегая вперед, скажу, что понятие «смысл» в естественнонаучных воззрениях Н.А. Бернштейна было ключевым, что приближало его взгляды к гуманитарным. Это же характеризовало и воззрения А.А. Ухтомского, определившего жизнь как требование от бытия Смысла и Красоты.

В научной деятельности Н.А. Бернштейна, естественно, условно выделяются три основных этапа, или периода. Это, конечно, хронология, но как бывает в работе большого ученого, это одновременно и хронотопия, где властвует не время, а идея. Вся жизнь Н.А. Бернштейна была посвящена изучению механизмов произвольного, в пределе — свободного действия. Он пришел в итоге к парадоксальному результату: чтобы осуществить свободное действие, необходимо преодолеть и ограничить избыток кинематических степеней свободы человеческого тела. Это трудно. Но во много крат труднее, когда извне ограничивают твои собственные степени свободы. Несмотря на многие внешние ограничения Н.А. Бернштейн всегда оставался свободным, в чем сможет убедиться читатель, знакомясь с книгой.

Первый и третий периоды хорошо известны, хотя переход от первого ко второму мне всегда казался не вполне оправданным. Теперь, после выхода старой—новой книги эволюция научных взглядов Н.А. Бернштейна приобретает более строгий и завершенный вид. Остановимся подробнее на характеристике его научной деятельности.

Н.А. Бернштейн, после получения медицинского образования, начал с самого сложного — с психиатрии, т.е. с нарушений высших психических функций и сознания. Иное дело, что он быстро оставил профессию врача и предпочел заняться наукой, но интерес к психологии он сохранил на всю жизнь. Научная деятельность Н.А. Бернштейна началась, казалось бы, с самого простого — с изучения живого движения (это его термин) и с разработки целой серии оригинальных методов его исследования. И здесь оказалось, что счастливо найденный им предмет исследования не проще, чем психические функции. Он преодолел бытовавшую со времен Декарта в физиологии и психологии «абстракцию простого движения», согласно которой двигательный эффект рассматривался как неизменное и простое, «точечное» событие, однозначно вызываемое другим, столь же простым — возбуждением определенной зоны коры больших полушарий (см. подробнее: Василюк Ф.Е. Методологический анализ в психологии. М.: Смысл, 2003, с.63). Н.А. Бернштейн, вслед за А.А. Ухтомским, использовал для характеристики живого движения понятие «функциональный орган», обосновывая это тем, что оно реактивно, эволюционирует и инволюционирует. Несколько позже он расширил число свойств живого движения и уподобил его растущему и развивающемуся живому существу. Поразительна номенклатура видов движения, подвергнутых им анализу. Это ходьба, бег, прыжки, письмо, различные трудовые и спортивные движения, игра пианиста и т.д. Опыт изучения движений и действий привел Н.А. Бернштейна к заключению, что в организации действий нет места рефлексу: Рефлекс — не элемент действия, а элементарное действие, занимающее то или другое место в ранговом порядке сложности и значимости всех действий организма вообще. Кардинальная разница между рефлексом и действием состоит в том, что первый подчинен стимулу, а второе — смыслу и цели двигательной (жизненной) задачи.

Исследования Н.А. Бернштейна показали, что не только действие, но и каждое движение неповторимо, что между ними имеется неустранимый разброс, что упражнение — это повторение без повторения, что каждое движение не повторяется, а строится. Мы так устроены, что хотим мы того или нет, мы все делаем, как в первый раз. И отсюда вполне логичные выводы: нет рефлекторной дуги, а есть рефлекторное кольцо; необходимым условием осуществления движений является наличие сенсорных коррекций по ходу его осуществления. Интересно прослеживать путь Н.А. Бернштейна от идеи рефлекторного кольца к его схематическим изображениям (1945, 1947) и далее к блок-схемам координированного управления двигательным актом (1957, 1961). Сегодня эти блок-схемы лежат в основе огромного числа модельных представлений двигательного акта, предложенных учеными разных стран, в их числе и нашей страны (см. Гордеева Н.Д. Экспериментальная психология исполнительного действия. М.: Тривола, 1995).

Успех Н.А. Бернштейна в изучении движений объясняется его методической изобретательностью и мастерством экспериментатора. Он удостоился высшей похвалы А.А. Ухтомского за создание методов анализа «микроскопии времени», «микроскопии хронотопа», который поставил имя Н.А. Бернштейна рядом с именами изобретателей микроскопа Левенгука и Мальпиги. Особо следует подчеркнуть, что он был первый, кто понял, что наиболее информативным признаком живого движения является ускорение, и вычислял его (с помощью логарифмической линейки), изучая игру пианиста. К настоящему времени на основе бернштейновских методических находок созданы методы микроструктурного и микродинамического анализа не только моторных, но и когнитивных процессов (восприятия, внимания, кратковременной памяти).

Хорошо известен результат второго этапа деятельности Н.А. Бернштейна, обобщенный в книге «О построении движений» (1947), удостоенной Сталинской премии. Видимо, это была одна из последних работ в области физиологии (и не только!), при обсуждении которой Комитет по премиям руководствовался критериями научности. Спустя 50 лет она переиздана в составе трудов Н.А. Бернштейна «Биомеханика и физиология движений» / Под редакцией В.П. Зинченко (Серия: Психологи Отечества. М.: Ин-т практической психологии, Воронеж: НПО «МОДЭК», 1997. — 608 с.). В книге изложена разработанная автором иерархическая система функциональных и неврологических уровней построения движений: от простейших, фоновых уровней, поддерживающих мышечный тонус и обеспечивающих синергические взаимодействия мышечных групп… до уровня действий и их символических координаций. Замечательная особенность этой работы состоит в совмещении эволюционного, структурного, функционального, неврологического, поведенческого и культурного аспектов рассмотрения движений и действий. Поразительно, что все эти аспекты выступили в высшей степени органично.

Об этом приходится говорить, чтобы предупредить схематически упрощенное понимание вклада Бернштейна в изучение движений. Дело не только в замене рефлекторной дуги рефлекторным кольцом и во введении идеи сенсорных коррекций (обратных связей). Необходимость последних понимал Р. Вудвортс еще в конце XIX в. Новизна подхода Бернштейна состоит во введении представлений о функциональной структуре движений, понимаемых как органы человека и в расшифровке соответствующих им структур нервной системы.

Цельность теории построения движения, казалось, прямо не вытекает из биомеханического, феноменологического и психологического анализа движений и действий, выполненных на первом этапе его научной деятельности. Теперь издано, так сказать, промежуточное звено, которое И.М. Фейгенберг назвал в своем Предисловии к книге Н.А. Бернштейна «Стартовая площадка».

Когда читаешь книгу, не покидает ощущение, что она написана свободным человеком, пришедшим в науку 30-х годов как будто из другого времени и не заметившего социальных перемен, наступивших в эпоху «Великого перелома». Книга начинается с «Вступления», имеющего подзаголовок «О динамичности научных теорий», где совсем не ко времени утверждается, что всякая наука переживает смену взглядов, теорий и мировоззрений и рассказывается о возрастных периодах развития теорий: рождение, зрелость и смерть. Автор не ставит задачу создания собственной теории, а обещает обрисовать сложность, спорность воззрений и динамичность борьбы мыслей в области физиологии нервных процессов в том виде, как она происходит в науке сегодняшнего дня. Не сравнивая книги Н.А. Бернштейна с книгой Л.А. Орбели «Лекции по физиологии нервной системы» (1934), думаю, что они прекрасно дополняли бы одна другую. Бернштейн, как и Орбели, далеко выходит за пределы нервной системы в области поведения, работы органов чувств, разнообразных форм активности двигательного аппарата и т.д.

Данное во «Вступлении» обещание автор выполняет с лихвой. Перед читателем развертывается впечатляющая панорама работы нервной системы от характеристик нерва, нейрона и импульса, данных в первых главах, до — целого мозга и его архитектоники, в частности, взаимоотношений центра и периферии, проблематики локализации функций, пластичности нервной системы. Специальные главы посвящены общей патологии корковых очагов, изложению опытов с раздражениями коры больших полушарий, анализу явлений выпадений при поражении лобных долей и др.

Второй этап научной деятельности Бернштейна замечателен тем, что ученый ведет разговор «на ты» не только с движением и действием — первым предметом своих исканий, но и с психологией и психиатрией познавательных процессов (восприятие, память, мышление, сознание), обсуждает проблематику их неврологической организации. Знакомству его с психологией и глубине ее понимания могут и сегодня позавидовать многие психологи. Из этой книги я многое узнал о содержательных контактах между Н.А. Бернштейном и Л.С. Выготским — создателем культурно-исторической психологии и теории развития высших психических функций и сознания. В своих размышлениях о восприятии, памяти, сознании и хроногенности их локализаций Бернштейн прямо опирается на труды Выготского, в том числе и неопубликованные в то время. (О том, что Бернштейн и Выготский в 20-е годы работали в Психологическом институте, было известно и ранее.) Думаю, что влияние было взаимным. Не случайно ближайший ученик и соратник Выготского А.Р. Лурия в книге «Этапы пройденного пути» (Изд-во МГУ,1982) писал, что в жизни знал трех гениев — Л.С. Выготского, С.М. Эйзенштейна и Н.А. Бернштейна. Не известно, знаком ли был А.Р. Лурия с рукописью Бернштейна, но создается впечатление, что материалы и идеи, изложенные им, были (или могли бы быть) «стартовой площадкой» и для нейропсихологии, признанным создателем которой считается А.Р. Лурия.

Конечно, книга Н.А. Бернштейна написана 70 лет тому назад и за истекшие десятилетия появился новый и еще менее обозримый, чем во времена Бернштейна, материал. Но непреходящую ценность имеет способ анализа представленного в ней материала, отношение к нему, отношение к авторам и разговор с ними. Чрезвычайно важна и методологическая культура. В книге нет речи о марксизме и его материалистической диалектике, но постоянно идет вполне предметный разговор о вечных для любого естественнонаучного исследования методологических проблемах. Ограничусь лишь некоторыми примерами.

Одна из таких проблем — это споры между морфологизмом и атомизмом, с одной стороны, и динамизмом и целостностью, — с другой. Автор говорит о них, как о качаниях маятника между локализационизмом и антилокализационизмом. Между прочим, такие качания продолжаются и сегодня. Недавно скончавшийся Фр. Крик последнее десятилетие своей жизни употребил на поиск нейронов сознания. У нас есть его последователи, ищущие нейроны эгоизма и альтруизма. Интересно, что такой поиск ведут последователи П.К. Анохина, выводившего из специфических динамических свойств импульса морфологические преобразования центров (структурная форма реинтеграции) и основывавшего на них свою теорию онтопластического формирования центров периферией. Н.А. Бернштейн по поводу вековых споров пишет, что локализационизм принципиально невозможен без антилокализационизма. Они неотделимы как лицо и изнанка одной математической плоскости. «Чем выше растет морфологическая локализационная расчлененность мозга, тем интенсивнее растут и предпосылки к развитию в нем нелокализуемых процессов, и, судя по всему, рост этих предпосылок идет быстрее (как третья или четвертая степень независимой переменной), нежели рост самой морфологической дифференциации» (см. с.317).

Обсуждая оппозицию — атомизм и целостность, Бернштейн говорит о системной организации коры головного мозга, о том, что она обладает большим количеством неврональных «этажей», более далеких от периферического тела, чем ее первичные «входные и выходные ворота». Бернштейн пишет: «Кора оказалась субординационной системой, в которой одни поля являются проекционными по отношению к другим и которой бесспорно доступны бесчисленные иные организационные формы, кроме элементарного суммирования параллельно включаемых слагаемых. И именно в этой субординационной организации и заложена для мозга возможность неограниченного созидания новых качеств и категорий» (с.324). А.А. Ухтомский сказал бы — созидания новых функциональных органов нервной системы. Замечу, что идея организации коры больших полушарий как субординационной системы была высказана Бернштейном тогда же, когда были опубликованы первые работы Л.ф. Берталанфи, посвященные системному анализу и пришедшие к нам четверть века спустя. Но Бернштейн не ограничился идеей системности. Ему принадлежит интереснейший анализ функций нервной системы как целого и путей ее развития. Он оспоривает «армаду авторитетов», включая Ч. Шеррингтона и И.П. Павлова, что нервная система играет интегрирующую (объединяющую) роль. В интегрировании и объединении может нуждаться только то, что само по себе не интегрально и не едино — чего о нервной системе и ее отправлениях сказать никак нельзя. Но эта интегрирующая функция, продолжает Бернштейн, может быть, и существует у нервной системы, но только как одна из самых древних, первоначальных функций во всем ее филогенезе, которая может быть возглавляющей только на самых ранних ступенях эволюционного процесса. А более новые отправления нервной системы протекают на основе этой первичной интегральности, но протекают как борьба с нею, как преодоление этой доисторической генерализации (с.318).

Н.А. Бернштейн достаточно категоричен: «деятельность современной нам нервной системы высокоорганизованного позвоночного — не интеграция, а борьба с первичной интегральностью. Можно, пожалуй, сказать, что нервной системе присуща не интегрирующая, а интегрировавшая функция… Формы борьбы с древней интегральностью могут быть чрезвычайно разнообразными и, как мы видели на протяжении всей этой книги, видимо, реже проявляются в виде анализа (расчленения), нежели в виде вычленения, оформления отдельной части на фоне создания оформленных подсовокупностей. Как морфологическое развитие многоклеточного организма совершается не по линии интеграции, а по линии дивергенции (расхождения) структурных форм его элементов, заострения качественных различий между ними и вычленения организованных подсистем — органов, так и генез нервного процесса есть постепенное повышение дифференциации (мы видели это хотя бы на примере онтогенеза психических образований) и вычленение организованных, структурированных действий из льющегося сквозь нервную систему первоначального неделимого (интегрального) потока» (с.318).

Примечательно обращение Бернштейна к онтогенезу психических образований — это линия исследований Выготского, которая до сих пор не стала общепринятой в среде психологов. Выготский тоже оперировал понятием органа, психологического орудия, новообразования, действия. Все эти организованные подсовокупности целого обобщаются понятием функционального органа, под которым А.А. Ухтомский понимал всякое временное сочетание сил, способное осуществить определенное достижение. Они существуют виртуально, т.е. их можно наблюдать лишь в моменты их функционирования. Это эквивалентно идеям Выготского и Бернштейна о хроногенности локализации психологических новообразований, включая и сознание. Естественно, что такие функциональные органы—новообразования создаются в психической сфере и создаются в нервной системе. В конце концов, точно так же, как рука является орудием орудий (Ф. Бекон), так и нервная система является таким же орудием орудий и функциональных органов. И для их создания равно необходимы морфология и динамика, интеграция и дифференциация.

Образ мира, конечно, интегральный орган. Об этом писал еще А.А. Ухтомский. Сегодня достаточно хорошо изучено формирование или композиция (микрогенез) зрительного образа. Но когда последний начинает выступать в качестве регулятора движений и действий (или, как говорил Бернштейн, двигательных действий), происходит его дезинтеграция или декомпозиция, обеспечивающая припасовку строящегося действия (его композиции) не только к интегральным, но и к частичным, дифференциальным свойствам представленной в образе ситуации. Существенно, что вместе с композицией действия происходит и композиция нового образа ситуации, измененной осуществившимся действием.

Продолжу изложение логики Н.А. Бернштейна относительно вычленения из нервного потока структурированных действий: «В наинизшем плане этот процесс дает вычленение рефлексов, в наивысшем — оформление сложнейших психологических и идеологических структур. Рефлекс — не сумма рефлексиков, деци- и миллирефлексов, скомпонованных в одно целое благодаря вмешательству интеграции… В то же время рефлекс не есть и слагаемое, суммирование которого с ему подобными может дать (с помощью интеграции) действия любых уровней качественной сложности; эти высокоорганизованные действия, в свою очередь, не гекто- и не килорефлексы» (с.318). Бернштейн приводит изящное выражение Ф. Бейтендайка, «рефлекс — не элемент действия, а его предельный случай». Сам он на основании физиологических данных отрицает существование безусловных рефлексов: «Безусловного рефлекса, как его понимали раньше, не существует в природе; существуют только более или менее стойкие формы проводимости данного синапса в данных условиях, немедленно меняющиеся, если испытать этот же синапс в изменившихся условиях» (с.185).

Итак, интегрированная деятельность — лозунг атомистов, которые в предлагаемых ими моделях мозга придают решающее значение элементарным процессам, привязанным к определенным путям следования и целиком определяемым этими путями. Бернштейн называет эту идею великим недоразумением. Но и целостность его не удовлетворяет: «Целостность как принцип отходит в удел крайним динамистам, которые рисуют себе нервный процесс в виде единой и неделимой волны или волновой сети, не видя того, как отрыв от субстрата делает эту волну диффузной, безличной и приковывает доступные для нее уровни расчлененности снова к интегральному прауровню медузы. Ни тот, ни другой взгляд, ни атомизм, ни целостность не способны выразить той борьбы между первичной интегральностью и высшим структурированием, которая составляет самое ядро нервного процесса и проходит как красная нить через всю историю нервной системы. Атомизм пытается вдунуть жизнь в форму без содержания, «целостничество» (wholism) — в содержание без формы, и оба тем самым подменяют реальный процесс мертвыми схемами, возможными только на бумаге» (с.325). Разумеется, первичная интегральность необходима, ее наличие есть залог высшего структурирования, а то, что Бернштейн называет борьбой с ней, есть действие организма в среде, есть, как сказал бы Ф.Д. Горбов, его борьба за внешние связи со средой.

В сказанном нет противоречия. Кольцо Бернштейна принципиально открыто, что, конечно, не возвращает идею кольца к идее разомкнутой рефлекторной дуги. Дело в том, что «пустое», на первых порах, кольцо постепенно заполнялось самим Бернштейном, а затем его многочисленными последователями, использовавшими методы микроструктурного и микродинамического анализа движений, целым рядом когнитивных, эмоционально-оценочных и исполнительных компонентов, опутанных паутиной прямых и обратных связей. К их числу относятся такие блоки функций, как образ ситуации, образ действия, блоки интегральных и дифференциальных программ, схем памяти, контроля и коррекций и др. Все вместе они позволяют осуществлять не только переход от наличной ситуации к потребной, но и оценивать состояние и возможности такого перехода. Поэтому речь должна идти не о рефлекторном, а о рефлексивном кольце, скорее даже о нескольких встроенных одно в другое кольцах. Наружное кольцо открыто к ситуации и к полю действия. Подобная организация обеспечивает не только оценку смысла двигательной задачи, но также и оценку ее решаемости, достижимости цели действия и цены такого достижения. Иное дело, что такие оценки бывают ошибочными: встречаются люди, пытающиеся преодолеть пропасть в два прыжка, встречаются и такие, которые вооружаются компасом, переезжая через лужу. Только вместе — открытость к среде и рефлексивная проработка целесообразности, возможности реализации действия и его последствий обеспечивают эффективное поведение и деятельность, в том числе не только адаптацию к среде, но и ее преодоление.

Протест Н.А. Бернштейна вызывают и коммутационные или переключательные модели работы нервной системы. При этом ему безразлично, работают ли они по типу проволочной электросети или — по типу радио. Первые он называет «правыми», вторые — «левыми». Оценка и тех и других вполне иронична: «… если коммутационные модели «правых» пытаются вывести все свойства мозга из одной планировки его дорог, без учета подвижного состава, то модели «левых» покушаются пускать поезда без рельсов. Их волновые процессы протекают на субстрате (почти можно их снять пинцетом и перепустить на другой субстрат или на бульон), а не вытекают из субстрата, как и должно было бы быть» (с.326).

Позволю себе высказать одно соображение по поводу уверенности Н.А. Бернштейна, с которой он критикует существовавшие в его время соматотопические, коммутационные и пр. представления о работе мозга и отстаивает собственные взгляды. Думаю, что перед его внутренним взором был опыт его собственных исследований живого движения, предметного и символического действия. Этот опыт научил его, что движение неповторимо, что разброс неустраним: удар молотобойца — монолит, а серия ударов — паутина на ветру. Одна и та же цель может быть достигнута многими способами (траекториями), и все они эффективны. Это же наблюдается в восприятии, узнавании, памяти и т.п. Почему же столь ригидными постулируются маршруты в нервной системе? Лишь спустя более чем 50 лет, близкую аналогию использовал нейрофизиолог Т. Пурвес, говоривший, что в живом организме сеть дендритов подвижна, как ветки деревца при легком ветре.

В книге время от времени мы встречаемся с довольно ироничным тоном. Иногда он становится откровенно издевательским, когда речь идет о работах А.Г. Иванова-Смоленского — гипотезотворчествующего автора, стремящегося во что бы то ни стало отразить в морфологическом плане социальные явления и категории (см. с.179-184 и др.). Особенно жесткой критике подвергается идея о двух сигнальных системах, якобы привязанных к двум этажам коры больших полушарий (Помню, как А.Р. Лурия объяснял студентам, что «вторая сигнальная система — это бывшая речь», к тому же бессмысленная). Бернштейн готов был простить Иванову-Смоленскому неразмышляющую позицию, недодуманности, но не намеренные недомолвки. Закончив критику, он предлагает обратиться к настоящей науке… Н.А. Бернштейн как бы предвидел бесчинства, которые будут совершены Ивановым-Смоленским во время и после упомянутой выше Павловской сессии и авансом расплатился с ним за себя и других ученых — его жертв.

Завершая характеристику книги, еще раз обратимся к методологии системного подхода, который, конечно, не является новостью, сформулированной лишь в ХХ в., то ли Л.ф. Берталанфи, то ли нашим соотечественником А.А. Богдановым. П.А. Флоренский приводил слова В. Ваккенродера, сказанные в конце XVII века: лучше уж суеверие, чем системоверие, и следующим образом комментировал их. Система есть результат события мысли, а не его предпосылка. Н.А. Бернштейн действовал в точном соответствии с этим утверждением. Лишь в конце книги он переходит к характеристике системности в работе мозга: «Мозг есть организованная система. Качества и возможности нервного процесса таковы, что каждому морфологическому атому по отдельности присущи элементы этих качеств и возможностей, а не потому, что они могут содержаться в готовом виде в отвлеченно мыслимой динамической волне. Этих качеств нет ни в одном, ни в другом слагающем; они возникают как необходимое следствие организации нервного процесса и кроются именно в системных взаимоотношениях, определяемых этой организованностью» (с.325-326). Далее автор указывает на существенное значение многоэтажности построения нервной системы и на то, что приобретаемые ею благодаря этажным усложнениям новые возможности — не коммутационные возможности: «Решающее значение новых неврональных каскадов зависит от более глубокого качественного обогащения не только в смысле появления топологических схем переключений, но и в смысле появления новых качеств междуневрональных взаимоотношений, относящихся к простому переключению, как многоклеточный организм относится к амебе» (с.326).

В психологии мы сталкиваемся с чем-то подобным. Существует, казалось бы, иерархия психических функций (процессов, актов) от наиболее элементарных до самых сложных: поиск, обнаружение, выделение фигуры из фона, построение образа объектов или ситуаций, мышление, завершающееся решением проблем и принятием решений, исполнительные, разумные действия и т.п. Но несомненно существование мгновенных в высшей степени продуктивных актов, в которых невозможно выделение элементарных процессов, где восприятие и даже обнаружение, как бы сливаются с мышлением и действием во времени. Это возможно за счет интеллектуализации восприятия и действия, что, между прочим, нашло отражение в языке: «разумный глаз», «глазастый разум», «живописное соображение», «умное делание» и т.п. И мы вместо иерархии последовательно разворачивающихся и следующих друг за другом процессов наблюдаем мгновенное озарение. Можно было бы сказать, что мы сталкиваемся с гетерархической организацией процессов. Но в последней они уже не те, какими были при их первоначальной структуре. Показателен, например, эксперимент, проведенный физиологом В.Б. Малкиным над одним из выдающихся шахматистов. Экспериментатор показал ему на 0,5 с сложную шахматную позицию с инструкцией запомнить, какие были фигуры и на каких местах они стояли. В ответ он услышал: я не помню, какие были фигуры и на каких местах они стояли, но позиция белых — слабее. В отличие от Цезаря, шахматист не пришел, не увидел, но… победил. Сложнейшая система действий трансформировалась в одноактное понимание сложной ситуации, при котором многие, казалось бы, обязательные действия проскакиваются или формируется новое, остающееся пока еще таинственным и для психологии и для физиологии действие. Для понимания подобных актов эвристически полезны идеи Н.А. Бернштейна о процессах, протекающих по типу нелокализуемого качественного динамизма.

Н.А. Бернштейн предупреждает о зависимости результатов исследования не только от положения изучаемых элементов в системе, но и от положения наблюдателя по отношению к этой системе: «Здесь получается нечто вроде принципа относительности: какую бы из транзитных зон мозга не выбрать за точку наблюдения — по отношению к этой зоне проходящая через нее фаза нервного процесса будет абсолютно локализуемой, и в то же время по отношению к этой же зоне удаленные от нее фазы процесса будут протекать по типу нелокализуемого качественного динамизма, тем более преобладающего над морфологией, чем невронально и системно дальше область его распространения от непосредственно наблюдаемого поля» (с.326). Эти положения Н.А. Бернштейн противопоставляет устаревшей идее «верховных ассоциационных центров», глубоко и качественно отличных от того, что им подчинено. Примерно в те же годы не без иронии об этом говорил А.А. Ухтомский: судьба реакции решается не на станции отправления, а на станции назначения.

Зависимость результатов физиологического исследования от положения наблюдателя имеет особое значение для психологии, которая уверовала в объективность физиологических методов исследования и до сих с недоверием относится к своим собственным методам. Парадоксально, что разумные физиологи доверяют последним больше, чем психологи. А.А. Ухтомский был в этом отношении более чем категоричен, говоря, что субъективное не менее объективно, чем так называемое объективное. У Н.А. Бернштейна это убеждение принимает вполне конструктивную форму. Если на первых фазах овладения действием субъект формирует предварительное представление о движениях, то есть то, как они будут выглядеть со стороны, то на последующей фазе он доходит до того, как должны ощущаться (изнутри) и сами эти движения и управляющие ими сенсорные коррекции. Сама эта идея, после того как она сформулирована, кажется очевидной. Ее по-своему выразил замечательный гуманитарий М.М. Бахтин, говоривший о значении чувства порождающей активности. Но Бернштейну принадлежит еще и научное, и технологическое (педагогическое) обоснование практики построения движений.

Приведу заключительные слова книги Н.А. Бернштейна: «качества нервного процесса не суммируются из качеств отдельных частей его субстрата, а возникают из их совместной системной организации. Этим предположением я и заканчиваю свою книгу. Пусть она будет посильным и скромным даром моей стране» (там же).

Думаю, что эта книга больше, чем стартовая площадка. Во всяком случае, ее нужно воспринимать не только в качестве подготовительной фазы для написания книги «О построении движений». В ней отчетливо просматриваются не только корни, но и ростки третьего этапа научной деятельности Н.А. Бернштейна — создание им физиологии активности. Не только физиологии. В статье «От рефлекса к модели будущего», написанной незадолго до кончины, Н.А. Бернштейн, размышлявший о перспективах развития науки, расширил область физиологии активности. Он говорил «о физиологии (и психологии) активности», что полностью соответствует духу и смыслу его «Современных исканий…». Поэтому совершенно не случайно А.Р. Лурия в контексте своих нейропсихологических исследований назвал всю сферу научных поисков Бернштейна психологической физиологией. Последняя, в отличие от физиологической психологии, не берет на себя функций сведения психических явлений к работе нервной системы. Она расширяет поле физиологических исследований за счет введения таких понятий и отражаемой в них реальности, как задача, цель, образ, предвидение, прогностика, мотивация, смысл и пр. Психология выступает для физиологии как источник эвристик. Именно с этим мы постоянно сталкиваемся в работах Бернштейна.

Время подтвердило адекватность Луриевской характеристики его исследований. Без научного наследия Н.А. Бернштейна современная психология непредставима. Правда, следует констатировать, что скромный дар, преподнесенный Бернштейном родной стране, в большей степени используется и развивается западными учеными, нежели отечественными. 100-летняя годовщина со дня рождения ученого (1996) была отмечена Международной конференцией, посвященной его памяти, прошедшей в Пенсильванском университете. Она собрала более 300 участников из Америки, Европы и Австралии. Участвовал в ней и один психолог из России. Было бы несправедливо не сказать об огромной роли в организации и проведении конференции, которую сыграли живущие на Западе ученики и последователи Н.А. Бернштейна, особенно профессор Марк Латаш.

Рассказ о третьем этапе научной деятельности Н.А. Бернштейна — о прошлом, настоящем и будущем физиологии и психологии активности далеко выходит за пределы настоящего изложения. Скажу лишь, что не только в зрительном восприятии действуют законы прямой и обратной перспективы. Им подчиняется и человеческая память. Бывает, что чем дальше от нас уходит время, тем величественнее становится фигура жившего в нем ученого. Нечто подобное происходит и с образом создателя теории построения движений, физиологии активности, психологической физиологии Н.А. Бернштейна.

Несколько слов в заключение. Книга «Современные искания…» помимо высокой научной и методологической ценности, имеет и огромную педагогическую ценность. Это как бы лаборатория, в которой мы видим работу выдающегося ума, решающего задачу творческого понимания деятельности самого сложного из всех реальных и, видимо, даже мыслимых устройств. Эта работа понимания вынесена вовне, представлена в тексте, написанном к тому же на великолепном, почти забытом ныне русском языке, который доставляет не утратившему вкус читателю отдельное удовольствие. Это еще один мотив для чтения старых книг. Особенно таких, которые в значительно большей степени, чем многие современные, устремлены в будущее.


Автор: Зинченко Владимир Петрович — доктор психологических наук, профессор, академик Российской академии образования.

Тел. Дом. 229-30-45

e-mail: zinchrae@mtu-net.ru

1 Н.А. Бернштейн. Современные искания в физиологии нервного процесса. Под ред. И.М. Фейгенберга и И.Е. Сироткиной. — М.: Смысл. 2003. — 320 с.

Похожие:

В. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий iconСтатья восьмая
Личность поэта отразилась бы с такою полнотою, светло и ясно, как отразилась в "Онегине" личность Пушкина. Здесь вся жизнь, вся душа,...
В. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий iconМетодическая разработка урока. Профилактика наркомании Урок-лекция
Он должен знать, почему от этого выбора будет зависеть его здоровье, вся его последующая жизнь
В. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий iconСвидетелем странного разговора… и вся его жизнь переворачивается с ног на голову. Из законопослушного менеджера он превращается в беглого преступника, за

В. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий iconСтрельцова Д. Девять месяцев и вся жизнь. Роды нового тысячелетия
Девять месяцев и вся жизнь. Роды нового тысячелетия. – М.: Генезис, 2007. – 637 с
В. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий iconМне не пришлось менять профессии в поисках дела, которое оказалось бы больше по душе. Вся моя жизнь связана с Советским Военно-Морским Флотом. Я сделал выбор
Мне не пришлось менять профессии в поисках дела, которое оказалось бы больше по душе. Вся моя жизнь связана с Советским Военно-Морским...
В. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий iconКакие бывают словари?
...
В. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий iconВ. П. Зинченко Смысл есть жизнь
Проблема смысла одна из самых трудных и неопределенных в психологии. В то же время смысл — самое реальное в человеческом бытии, возможно,...
В. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий iconАннотация Роман «Жизнь Арсеньева»
«Жизнь, может быть, дается нам единственно для состязания со смертью, человек даже из за гроба борется с ней: она отнимает от него...
В. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий iconС. И. Трунёв жизнь как ценность
Г. Зиммель высказал идею о том, что центральной осью, вокруг которой вращается вся культура XX в., является понятие жизни
В. П. Зинченко Вся жизнь его искание исканий iconЗдоровье и болезнь 4
Герц. И в этом огромном спектре должен жить человек, но иначе, вероятно, невозможна его жизнь. Поскольку: без электромагнитных колебаний...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница