Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах




НазваниеАндрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах
страница9/65
Дата17.11.2012
Размер8.24 Mb.
ТипКнига
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   65

При таком своеобразном сложении складывались мужи, не славные вовсе;

говорилося не о Янжуле, выявившем себя в книгах, а говорилось о "Янжулах"; а

"Янжул" - не "Янжулы"; "Янжулы" - значит: пыль янжулова стола, плюс мамаша

жены Янжула, плюс мадам Ян-жул, плюс я не знаю - кто и что; и - "минус" все

ценное в Янжуле.

В принципе такого сложения сумма славных имен равнялась сумме всего

неславного в них, спрессованного, законсервированного, как канон нерушимый.

Профессор сидел, заключенный в своем кабинете профессоршей, за него

тарахтящей: в гостиной она тарахтела; он - глупо мычал и потерянно улыбался;

наслышался я лепетаний парок:46 ужасно оно; но ужасней всего: "парки" жили,

осуществляя отбор самых злых, самых "пароч-ных" парок; в результате отбора

вынашивалася "тиран-ша", которой вручалася власть неограниченная и тупая над

данным участком славнейшего "Города Солнца":47 университет - Город Солнца.

Такою тираншею, например, была та, кого я называл в ряде лет "мамой

крестной"; ее наезды к нам в дом были жуткой ревизией быта; я к ней

возвращусь; ее очень боялся отец; непонятно, что - чтил; моя мать не раз

плакала из-за нее; и порой ненавидела, хотя... чтила; столь разные во всех

проявленьях, родители... одинаково "чтили" Лясковскую; за что ее чтили? Не

спрашивайте: не они ее чтили; а "что-то" в них чтило ее; то, что чтило, -

глухое, непрошибаемое подсознание, руководимое инстинктами: слепого страха.

Неславная честь - честь моральной нагайки!

Закупоренный в проявлениях жизни средой и квартирою, собственной

мрачной иронией "каламбурищ" горел мой отец, каламбурами уничтожая нещадно

все то, перед чем он склонялся в своем бренном облике: да, каламбуры -

отдушина; и в нее улетали пары живомыслия.

Вот почему мне бывало от них страшновато; они - не развеивали перепугов

моих, о которых скажу: перепугов от быта, от старой профессорши, от

математиков, от крестной "мамы"; скорей каламбуры увенчивали перепуг, доводя

его до бредовых фантастических форм уже.

Мое, так сказать, вылезанье в действительность из мифа сказок, -

испуганное вылезание в нечто, что, падая прессом, расплющивало: до конца;

предо мною стоял ряд канонов; и - страшный канон: "как у всех"! Он - давил

не меня одного; он давил мою мать; в нем отец ходил как деформированный. В

эти именно первые миги сознания сколькие "Бореньки", сколькие "Танечки" из

возраставших вокруг меня делалися рабами на всю свою жизнь. С не проявленным

ясно, но видным теперь мне инстинктом здоровья, утаивать стал я в канонах

какую-то точку свободы к себе, ощущая в подполье ее; у кого этой не было

точки, тот делался раб еще до представленья о том, что есть рабство; а тот,

кто имел ее, мучился, чувствуя, что конспиратор он; конспирация, правость

бунта - все это потом приходило в сознанье, как мысль; но иметь в себе бунт,

конспирацию и жить в подполье, не зная, что действия жизни такой означают

благое спасение в будущем, - просто ужасно: живешь, ощущая преступность

свою, без вины виноватость, как выросший рог: его надо утаивать.

Лоб мой таким вышел рогом: большим, неприличным; и мама бранила за лоб,

закрывала кудрями; а я, совершивший ужасное преступление "лба", -

содрогался, таился; и чтил это все, что у нас весьма чтилось; но чувствовал,

что почитание мое мне постыло: постылое "чтение"! Я поступал как отец: он

ведь чтил "как у всех", разрушая гротесками "чтенье" свое; но так "чтить" не

мог долго я; я перестал "чтить", но делал вид: почитаю! Это насилье рождало

во мне противодействие страшной силы; и я стал взрывать (уже гимназистом);

но раньше еще я попробовал подражать отцу; стал я пробовать пороть "дичь",

как и он; испугался он:

- Что это, Боренька, право: какое затеял!

И я - прикусил язычок; но запомнил: он - сам порол "дичь"; его "дичь"

каламбуров над бытом блестяща бывала; но рано уже ощутил я всю едкость

трагедии в ней; и позднее, когда декадентом я стал, то заимствовал у отца

"каламбур", но остраннил его в бреды "Симфонии"; остранненье такое есть

передача моих восприятий - его каламбуров.

"Передавали поморы, что... подплывал кит к... берегу Мурмана...

Спросил... любопытный кит глухого... помора: "Как здоровье Рюрика?" И на

недоумение глухого старика добавил: "Лет с тысячу тому назад я подплывал к

этому берегу; у вас царствовал Рюрик в ту пору" ("Симфония")48. Это -

каламбур отца. И тут же рядом: "Тогда же чины... полиции поймали...

протыкателя старух... Он... ораторствовал: "Нас много..." ("Симфония") . Это

уже навеянное стилем каламбуров отца; а вот - итог каламбуров в моем

восприятии: "Все спали... Иные спали, безобразно скорчившись. Иные - разинув

рты. Иные храпели. Иные казались мертвыми. Все спали. В палате для

душевнобольных спали на одинаковых правах со здоровыми" ("Симфония") 50.

Сумма каламбуров плюс сумма почитании того, над чем строились

каламбуры, - давно, еще в ребенке, подытожилась фразою о сумасшедших, спящих

на одинаковых правах со здоровыми; безумие и здоровье в среднем нашего быта

мне подытожились: в мертвый сон.

Отец, прочитавший "Симфонию", не мог не "ужаснуться ею"; но он "ужас"

свой от меня скрыл; и вернул книгу с деланно-бодрым:

- Прочел-с!

Л. Л. Кобылинский (Эллис), в те дни часто у нас бывавший и много

говоривший с отцом вдвоем, уже потом, по

смерти отца, мне рассказывал, как отец, задыхаясь, взял его за ворот

пиджака и не без лукавства выкрикнул:

- А у Бореньки в книге есть эдакая наблюдательность!

Если в этом сквозь недоумение признании в нем шевельнулось нечто от

прочтения моей "Симфонии", так это притяжение к каламбурному стилю иных из

ее сцен; а этот стиль за вычетом разных литературных влияний - отцовский

стиль; он как будто до Виктора Шкловского открыл принцип сознательного

остраннения;51 и остраннял, остраннял, остраннял всю жизнь: жизнь вкруг

себя, - жизнь, в которую был заключен он.

Критики действительности под формою каламбура в отце не видели: мать,

профессора, да и сам он; он возбуждал порой хохот у матери, профессоров,

меня, у себя самого.

И отсюда легенда о нем, что - чудак.

Но все математики - чудаки.

И вставал "математик" передо мной в первых днях детства.


3. МАТЕМАТИКИ


Математики - наибольшие революционеры в сфере абстракций - оказывались

наиплотнейшими бытовиками, что на моем языке значило: скучными людьми,

лишенными воображенья в практической жизни; быт жизни берется математиком

вполне "напрокат", как мебель черт знает каковского стиля: было бы на чем

сидеть; "рюс" так "рюс", "ампир" так "ампир"; кто, в самом деле, глядит на

мебель? Ее ощущают той частью тела, которая противопоставлена голове; быт,

как ощущение задних частей туловища, противопоставленных интегралу, - вот,

вероятно, почему математик так скучен в быту; ну кто бывает весел... в

отхожем месте?

Кое-как расставив тяжелые мебели быта, математики усаживаются на них

вычислять безо всякого представления, что мебель проветряема и

выколачиваема.

Непроветренный быт!

Если у Анны Ивановны собираются по средам, а У Ивана Ивановича по

четвергам, у Матвея Ионыча соберутся, будьте уверены, - в пятницу: пятница

же - следующий по порядку день; и - как же иначе? Если у Анны Ивановны

подают бутерброды с сыром, а у Ивана Ивановича с ветчиной, у Матвея Ионыча

одна вторая бутербродов будет с сыром; одна вторая - с ветчиной; и - никогда

с икрой: на каком основании?

И так - тридцать лет: безо всякого изменения.

Умопомрачительные скачки мысли над иррациональным "и"; а точка над "и",

или жизнь, ставится в виде... бутерброда с сыром; вне математики разговоры -

присыпочка тощая к бутерброду сухому; если у Анны Ивановны обсуждают мебель

квартиры Ивана Иваныча, а у Иван Иваныча обсуждают мебель квартиры Анны

Ивановны, то - дело ясное: тема журфиксной беседы Матвея Ионыча, математика,

определилась на тридцать лет; - с тем отличием, что будет выбрано изо всех

разговоров общейшее, неизменяемое и преснейшее; математики - обобщители; и

будьте уверены, что лозунг квартиры профессорской, "как у других", - доведен

ими до совершенства.

Разумеется, - всюду есть исключения: есть математики, выявляющие и в

быте таланты (хотя б - мой отец).

Бедные математики! Описанная мною черта - от растерянности, от

рассеянности и перевлеченности вниманья; безумью полетов отдана голова: от

чела до носа; а жизни отдано все то в теле, что противопоставлено голове;

математик в науке - человек с наибольшею солью, человек "с перцем";

математик в быте - "песок".

Математики, став твердой ногой в твердом быте и голову твердо воздевши

в мечту, ей более всего веря, но перепутав орьентацию головы и ноги, думают,

что подножный быт, их держащий, - интегральное выражение всех революций

сознанья, которым они так беспомощно отданы; дело в том, что фантазия

математической мысли давно превзошла все фантазии и что в фантазии этой они

твердо зажили, как мы в быту; так что быт с его лозунгами "как у всех" для

них выглядит, может быть, наиболее недостижимой и этим влекущей фантазией;

действительность икосаэдра52, разрешение в ней уравненья, - и Анна Ивановна,

ставящая бутербродик на стол, - это ли не предел фантазии? И, увидавши сухой

бутербродик, пред ним математик усаживается, чтоб переживать панораму его,

как вполне исключительное обстоятельство; переживает, молчит; и для вида

отделывается словами о том, что погода прекрасна.

Нам скучно с ним.

О, сколько я видел их, - всяких: и чистых, и прикладных! И сперва

показались мне жуткими их фигуры, особенно при воспоминании о том, что мама

боится: прийдет математик похитить меня от нее, чтобы сделать "вторым

математиком".

Смутно в детстве мелькнули - серые, брадатые, сонные, немногословные

(на меня - нуль внимания), - академики Сонин и Имшенецкий, Бредихин и

Цингер; огромное что-то, глухое, седое, войдет и воссядет; и мама боится, и

я; отец - эдак и так (человек был живой); математик - не двигается; еле губы

шевелятся; только блистают очки; Имшенецкий - бойчее; а вот Дубяго,

казанский профессор, декан53, тот внушал просто ужас; и почему-то казалось,

что есть математик, который его превосходит огромным умением создавать

угнетающую атмосферу: Долбня! Я Дубяго боялся, но думал: еще то - цветочки;

а вот как приедет Долбня - всем конец!

Но Долбня не приехал.

Ходил некогда Павел Алексеич Некрасов, оставленный при университете

отцом;54 в молодости он видом был - вылитый поэт Некрасов, - но с очень

болезненным видом: худой, с грудью впалою; к дням профессуры он не

поздоровел, но престранно разбрюзг; стал одутловатый и желтый, напоминал

какую-то помесь китайца с хунхузом; отец про него говорил, что он некогда

был недурным математиком; он поздней пошел в гору как ректор; в эту пору

отец стал помалкивать; и "Павел Алексеевич" уже не произносилось им ласково.

Другие, бывало:

- А Павел Алексеевич.

Отец встанет, пройдет в кабинет.

В детстве помню доцентом его, туберкулезным и кашляющим, и скорбящим на

что-то, и красным весьма; меня брали на елку к Некрасовым; нас посещали

Некрасовы; но сколько ни вслушивался, - ни одной яркой мысли, ни взлетного

слова: тугое, крутое, весьма хрипловатое и весьма грубоватое слово его.

Вот - профессор Андреев, опять-таки, ученик отца: говорили: "Весьма

остроумен". Но видел я нос - очень красный и зубы гнилые, показываемые из

длинной и рыжей весьма бороды; что он криво смеется, - заметил; а что

говорит остроумно, - припоминаю: нет, словно не говорил ничего... Вот во

всем соглашающийся, грубо ласковый профессор Алексеев; и - опять-таки: в

сознании моем - табула раза;55 а вот Селиванов: придет - никакого прока;

резинку жевать интересней, чем слушать жев его рта; вот Егоров (профессор

впоследствии), это - стерлядка: нос стерлядью; чернобороденьким помню его;

глаза острые, умные; и - любит музыку; видно, что умный, а как к нам придет,

сядет перед отцом и уставится носом стерляжьим; нет, видно, такой ритуал,

что когда математик приходит к отцу, то - приходит молчать.

В детстве сложилось во мне убеждение: в Киеве есть математик-буян,

Ермаков; борода Черномора; и - все-то воюет, кричит; я все ждал: он приедет

кричать; не приехал-таки!

А в Москве математики - тихие...

Многих я видел в дни детства; и самыми незабавными, незацепившимися за

память, стоят математики; сколькие перебывали у нас, а... а... а... хоть

шаром покати; с очень многими профессорами впоследствии спорить хотелось;

они - оцарапывали хотя бы сознание, а математики - не оцарапали ничем; и -

ничем не погладили.

Забавней других мне казался профессор Бобынин.

Поздней я ценил обстоятельные, интересно написанные, умные его статьи

по истории математики; человек с пером, с даром, с талантом, а... а... как

он выглядел?

Стыдно признаться, что в девяностых годах вместе с мамою, тетею,

гувернанткою, прислугой считал я Бобынина за идиота какого-то.

- В присутствии Бобынина засыпают мухи, - всегда говорила мама; и я

был уверен, что это есть факт.

- Да-с, скучнейший человек в Москве, - признавался стыдливо отец; и

всегда прибавлял:

- Он - почтеннейший труд написал.

В продолжение лет пятнадцати слышал я:

- Пришел Бобынин: что делать? Или:

- Сидит Бобынин: просидит часов десять.

Когда приходил на журфикс, не пугал; такой кроткий, седой, улыбающийся,

он тишайше сидел себе в кресле; сложив на животе руки и палец вращая вкруг

пальца, кивал, улыбался, порою некстати совсем; и потом начинал клевать

носом: придремывать; и, пробуждаясь от смеха, от громкого голоса, он с

перепугу, что сон его видели, очень усиленно в такт разговора кивал; и все

знали - Бобынин; и - стало быть: так полагается, пусть его.

Но он имел порой смелость зайти невзначай; хоть не часто являлся, а все

же - являлся; не было никакой возможности извлечь слова из уст этого

седобородого и препочтенного мужа; глаза голубели кротчайше, улыбка

добрейшая, почти просительная, освещала его лицо: голова начинала кивать;

палец бегал вкруг пальца; слова не являлись из уст; садился, - наступало

тягостное молчанье, во время которого начинал он придремывать; прийдет до
1   ...   5   6   7   8   9   10   11   12   ...   65

Похожие:

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconСеребряный голубь
Источник: Андрей Белый. Сочинения в двух томах. М.: Художественная литература, 1990. Том 1, стр. 377 -642
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей белый глава вторая
Как единорог ходил по его комнате. Потом А. Белый разослал знакомым карточки (визитные) будто бы от единорогов, силенов, etc. Сам...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconЛистая прошлого страницы
Это Мясниковский район Ростовской области. Прожив шесть столетий в Крыму и более двух столетий в России, потомки жителей древней...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconТацит Содержание
«Беседа об ораторах», «Агрикола», «Германия» и двух монументальных исторических трудов: «История» в 12 книгах (из которых до нас...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах icon“ Англистика глазами молодых” Межвузовская конференция молодых ученых Самарский государственный университет
Харьковская А. А. Динамика методических парадигм в преподавании иностранных языков на рубеже столетий. (СамГУ)
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconСанкт-петербургский институт информатики и автоматизации
В течение первых двух столетий столичный статус города, высокий уровень
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconА. С. Пушкин в зеркале двух столетий
Князья, цари, императоры, регалии, карты, памятники культуры, хронология, генеалогия, анимация, видеофрагменты
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconPedro Calderon de la Barca. Dramas Педро Кальдерон де ла Барка. Драмы. В двух
Педро Кальдерон де ла Барка. Драмы. В двух книгах. Книга первая Издание подготовили Н. И. Балашов, Д. Г. Макогоненко "Литературные...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница