Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах




НазваниеАндрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах
страница6/65
Дата17.11.2012
Размер8.24 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   65
Глава первая

МАТЕМАТИК


1. НИКОЛАЙ ВАСИЛЬЕВИЧ БУГАЕВ


Когда поворачиваюсь на далекое прошлое, то неким веяньем, как бы из

подсознанья, сквозь образы, мне заслоняющие первые образы воспоминаний, их

все упразднив, - поднимается тьма; силюсь в ней что-то высмотреть, силюсь

довспомнить начальные прорези самосознания: сил не хватает. Тогда-то из

бездн темноты мне выкидывается лишь образ отца.

Его влияние огромно: в согласиях, в несогласиях, в резких

мировоззрительных схватках и в жесте таимой, горячей любви он пронизывал

меня действенно; совпаденье во взглядах и даже полемика с ним определяли

круг моих интересов; с ним я считался - в детстве, отрочестве, юности,

зрелым мужем.

В детстве:

- "Откинется: весь подобрев, просияет, и тихо сидит; в большой

нежности, - так: ни с того ни с сего: большеголовый, очкастый, с упавшею

прядью на лоб, припадая на правый на бок как-то косо опущенным плечиком;

и... засунувши кисти совсем успокоенных рук под манжетом к себе; накричался;

и - тихо сидит, в большой нежности, - так, ни с того ни с сего; улыбается

ясно, тишайше: себе и всему, что ни есть" ("Крещеный Китаец", стр. 21)1.

Он поражал младенца кротчайшим лицом, просиявшим улыбкою; ведь

некрасивый и часто свирепый на вид; кипяток: раскричится, - на весь Арбат

слышно; а мы - не боимся; улыбка отца была нежная, просто пленительная;

лицо - славное: не то Сократа, не то - печенега.

Вспоминая, писал о нем в молодые годы:

Ты говорил: "Летящие монады

В зонных волнах плещущих времен -

Не существуем мы; и мы - громады,

Где в мире мир трепещущий зажжен..."

Твои глаза и радостно, и нежно

Из-под очков глядели на меня.

И там, и там - над нивой безбережной -

Лазурилась пучина бытия2.


И всю жизнь, вплоть до этого мига, воспоминание об отце вызывает во мне

строки, ему посвященные:


Цветут цветы над тихою могилой.

Сомкнулся тихо светлой жизни круг.

Какою-то неодолимой силой

Меня к тебе притягивает, друг3.


Иные из жестов отца, его слов, афоризмов, весьма непонятных при жизни,

вспыхивают мне ныне, как молньи; и я впервые его понимаю в том именно, в чем

он мне был непонятен.

"Протертый профессорский стол с очень выцветшим серо-зеленым сукном,

проседающий кучами книг...; падали: карандаши, карандашики, циркули,

транспортиры, резиночки...; валялись листочки и письма с французскими,

шведскими, американскими марками, пачки повесток..., нераспечатанных и

распечатанных книжечек, книжек и книжиц от Ланга, Готье...; составлялись

огромные груды, грозящие частым обвалом, переносимые на пол, под стол и на

окна, откуда они поднимались все выше, туша дневной свет и бросая угрюмые

сумерки на пол, чтобы... подпрыгнуть на шкаф, очень туго набитый коричневыми

переплетами, и посыпать густо сеемой пылью обои потертого, шоколадного цвета

и - серого папочку" ("Крещеный Китаец", стр. 5)4.

"Он отсюда вставал; и рассеянно шел коридором, столовой; и попадал он в

гостиную; остановившись пред зеркалом, точно не видя себя, он стоял и

вычерчивал пальцем по воздуху знаки..." (стр. 6) 5. "Домашний пиджак

укорочен; кончается выше жилета; пиджак широчайше надут; панталоны оттянуты;

водит плечами, переправляя подтяжки; подтянет - опустятся..." (стр. 7).

"... - Что вы такое? - окликнет его проходящая мама... Он - высунет

голову и поморгает на мамочку робкими глазками, будто накрыли его.

- Ах, да я-с!

- Ничего себе...

- Так-с!

Барабанит ногами к себе в кабинетик, какой-то косой...

- Да, - идите себе...

- Вычисляйте"... (Ibidem)6.

Что отец мой был крупен и удивительно оригинален, глубок, что он

известнейший математик, то было мне ведомо; поглядеть на него - станет ясно;

и - все-таки: не подозревал я размеров его; "летящие монады... не существуем

мы"; и он в нашей квартирочке, да и в других, очень часто, присутствуя, как

бы отсутствовал; "и мы - громады, где в мире мир трепещущий зажжен"; был он

просто огромен в иных из своих выявлений, столь часто беспомощных: быт, где

он действовал, - карликовый: в нем ходил он, сгибаяся и представляя собою

смешную фигуру; всегда отмечалось мне: странная связь существует меж нами, а

разногласия все углубляются; но чем становилися глубже они, тем страннее

друг к другу, сквозь них, мы влечемся, вперяясь друг в друга, как бы

бормоча:


Я понять тебя хочу,

Темный твой язык учу7.


Возмущался я: как может он говорить так, как он говорил об Ибсене; о...

Кнуте Гамсуне:

- Ну-с, мой дружок, как твой "кнут"? Возмущался и он, наблюдая меня:


"Да, мой голубчик, - ухо вянет:

Такую, право, порешь чушь!"

И в глазках крошечных проглянет

Математическая сушь8.


Тем не менее наискось похаживая по столовой, мы мирно беседовали: о

причинности в понимании Вундта, иль об энергии в пониманье Оствальда; вопрос

за вопросом вставал:


Широконосый и раскосый

С жестковолосой бородой

Расставит в воздухе вопросы:

Вопрос - один; вопрос - другой9.


Вдруг, с прехитрою, мне непонятной лукавостью:

- А знаешь, умная бестия этот твой Брюсов! Такие фразы, однако,

срывались уже перед смертью, когда, задыхайся от припадка ангины, в своем

перетертом халатике тихо полеживал он на постели, уткнув жарко дышащий нос в

третий выпуск тогда появившихся только что "Северных Цветов"10.

Я был темен отцу в "декадентских" моих выявленьях; и он был мне темен в

те годы; был темен парением в труднейших сферах аритмологии, когда грустно

жаловался:

- Знаешь, - наши профессора-математики далеко не все могут усвоить мои

последние работы.

И перечислял, какие именно математики могут его понять: насчитывал он

лишь с десяток имен, во всем мире, разбросанных.

Был он мне темен в другом еще; в жизненных жестах; например: в

экспрессии выбега из кабинетика в быт; ничего не видит, не слышит, - и

вдруг, совершенно случайно расслышав, как что-то кухарка бормочет о чистке

картофеля; и - как снег на голову: из отворенной двери карманом куртчонки

своей зацепляясь за дверь, прямо в кухню:

- Не так-с надо чистить картофель: вот как-с! Цифрами, формулами

начинает выгранивать методы: чистки картофеля или морения тараканов, которые

вдруг завелись; помню сцену: приехал к отцу математик по спешному делу из

дальней провинции; мой же отец, стоя на табурете, имея по правую руку

кухарку, по левую горничную со свечами, спринцовкой опрыскивал тараканов

испуганных, с ужасом им вдруг в буфете открытых:

- Вот видите-с, - как-с: негодяй убегает, а я его - так-с.

И - пфф-пфф - в таракана спринцовкою; вспомнивши, что математик

приезжий стоит, рот раскрыв, с удивлением созерцая картину гоняющегося

спринцовкою за тараканом отца, угрожающего падением с табурета и

развевающего полы халата, он бросил ему:

- Посидите тут, - вот, изволите видеть: морю тараканов; да-с, да-с -

тараканы у нас развелись.

Отвернувшись от математика, бросился он спринцовкою за убегающим

тараканом:

- Ах, ах, - негодяй: ишь гы, - тоже спасается; а я его...

Моя мать, тетя и гувернантка, следящие исподтишка за картиною этой, тут

фыркнули; сам математик почтительный, вижу, уже начинает беззвучно трястись;

и кухарка, и горничная тоже пляшут плечами; и я смеюсь; только отец - нуль

вниманья на смехи, хотя слышит их:

- Ах, какая гадость; вот дьявольщина, - развелись тараканы: скажите,

пожалуйста!

Только минут через двадцать, сойдя с табурета, отдавши прислуге халат,

он подшаркнул, превежливо и предовольно перетирая руками:

- Ну вот-с, и прекрасно: садитесь, пожалуйста, - ведь уж и так

математик уселся, - да-с, нечего делать ведь: тараканы - ужасная пакость;

ну, чем я могу вам служить?

Темен был мне отец в этих странных усилиях к ясности, к точности и к

немедленной ликвидации всякого иррационального пятнышка, выступившего перед

ним точно на переосвещенной поверхности; он все удивительно переосвещал:

освещал со всех сторон пунктами и подпунктами своих объяснений; но

переосвященная плоскость переменяла обычный рельеф: на рельеф диковатый и от

переосвещения - темный:

- Люблю я Риццони: вот это художник; его можно в лупу разглядывать.

Он очинивал карандашики так, что их прямо бы под микроскоп: до того

совершенно они заострялись; и всем выдвигал острие карандашиков, как

неизбежное; люди смеялись: -

"Чудак"!

Для меня же стояло проблемой чудачество это; в переосвещении, в

переобъясненности, в переочинке им все вы-двигалося, как действительность

подлинная, не действительность, видимая невооруженным глазом, а видимая в

микроскоп; был способен заметить бациллу, как ползающий дифференциалик по

скатерти; и был способен не видеть большого предмета, стоящего прямо под

носом; предметы он видел в их, так сказать, дифференциальном раздробе, а

данный факт жизни все силился он сынтегрировать; наша квартира в его

представлении - мир интегралов, к которым еще надо долгим сложением

аналитических данных прийти.

Он и видел не так; и не так объяснял: слишком ясно; и оттого - темнота

водворялась.

Мне было отчетливо, еще когда я был "пупсом", что он - очень темный,

непонятый: матерью, мною, прислугою, учениками, всем бытом профессорским:

"добрые знакомые" видели не отца, а пародию.

Но я, подрастая, непонятым был; и отец боролся с идеологией моею,

вкусами в искусстве, "мистикою", которую ненавидел он; но сквозь "при" он

разглядывал уже непонятого и во мне в последние два года жизни; и даже: со

страхом, с соболезнованием, с жалостью нежной поглядывал он на меня, когда я

стал уже "притчею во языцех", - в профессорском круге, среди борзописцев,

помоями поливающих за дерзкое письмо "к либералам и консерваторам"11, своего

рода юношеский манифест к "отцам", с которыми нам делать нечего; с

благодарностью вспоминаю, что в эти именно месяцы всяческих расхождений во

взглядах подчеркивал он: безотносительно к "что" он доволен моим

методологическим оформлением иных из мыслей; была напечатана только что

статья моя, "Формы искусства"12, построенная на своеобразном преломлении

взглядов Оствальда и Шопенгауэра, которого ненавидел отец.

Тем не менее, прочтя статью, он сказал:

- Прекрасная статья: прекрасно оформлена!

Одобрение относилось не к идеям, а к методам оформления; между тем:

статья эта, прочитанная прежде в студенческом обществе, вызвала ужас князя

Сергея Трубецкого, отказавшегося председательствовать на моем реферате; так

же поступил и Лопатин;13 мой отец, в противовес профессорскому мнению,

выказал тут и непредвзятость, и объективность; его радовало, что принцип

сохранения энергии я пытаюсь отметить в жизни искусств; именно эта-то

попытка и ужаснула философов.

Меня поражало в отце сочетание непредвзятости с резким пристрастием;

поражало и сочетание гуманности в жизненных вопросах с узким фанатизмом в

настаивании на проведении мелочей именно так, а не иначе; и - страсть к

ясным формулировкам, уживающаяся со страстью к дичайшим гротескам,

подносимым под видом сочиненного каламбура, порою развертывающегося в

рассказ, как-то: "О Халдее и жене его, Халде"14, "О костромском мужике", "О

Магди" и т. д.

Тут "чудак" в нем скликался со мной.

Не было между нами типичных, тургеневских отношений по чину: "Отцы и

дети"; моя полемика "с отцами" почти не задевала отца: это-то он понимал,

ибо не он ли раскрывал мне глаза на иных из "отцов"; он и не был "отцом" мне

по возрасту - скорей "дедом"; по теме своей он в одном отношении взлетел над

"отцами" в какое-то иное и горное измерение; в другом разрезе, как "дед",

или "отец отцов", был теснее связан с действительно славными традициями

науки, а не с культом слова "традиции", которым злоупотребляли "отцы" и с

которыми они фактически уже не были связаны.

В эпоху моей борьбы с профессорским бытом я и не мыслил об отце-деде,

как и об отце-друге; а если я видел его опутанным "бытиком", я скорее его

рассматривал, как безвинную жертву "бытика", в котором его обходили и в

прямом, и в переносном смысле; у него была полная атрофия профессорского

величия; он готов был спорить, как равный, с любым бойким мальчиком; я не

видывал никого проще его; мне порою его хотелося защитить от других, не

простых, мещан быта; они видели в его простоте нечто, ронявшее его в их

глазах; и хихикали за спиною у этого Сократа, а подчас и Диогена

девятнадцатого столетия; с уважением разговаривал он - с полотером, с

кухаркой, с извозчиком - о полотерной, кухарочьей, извозчичьей жизни;

простые люди души в нем не чаяли:

- Николай Васильевич, - наш барин... Ведь вот человек: золотой.

А тупицы пофыркивали:

- У профессора Бугаева, вероятно, старческое размягчение мозга, -

сказала однажды одна из интеллигентных тупиц.

А в это время: выходили его замечательные брошюры, одна за другою,

читались прекрасные лекции и писалась глубокая статья по философии

математики: но простота вершинного кругозора и ширь птичьего полета не

принимались в быту.

Старинная тема: "Сократ и Ксантиппа"15. "Ксантиппою" быта заеден был

он; эту грубость к нему подмечал я у многих, как будто бы вовсе не грубых

людей; ими делались "отцы" - профессора, знакомые, ученики, друзья и родные.

Мой идеологический фронт борьбы с "отцами" отца миновал.

Я родился в октябре 1880 года; отцу было уже сорок три года; год его

рождения падает на год смерти Пушкина;16 в год смерти Лермонтова он

прекрасно помнит себя осажденным лезгинами в маленькой крепостце, близ

Душета, где он родился.

Отец его - военный доктор, сосланный Николаем Первым и, кажется,

разжалованный; так попал из Москвы в Закавказье он, чтоб годами службы себе

завоевывать положение; храбрец и наездник, он пользовался уважением среди

врагов-лезгин: он их пользовал часто, когда попадались в плен они; он

безнаказанно ездил один в горах; "враги", зная его, его не трогали; выезжали

порою к нему и выстреливали в воздух в знак мирных намерений; первое детское

воспоминанье отца: гром орудий в крепостце, обложенной лезгинами.

Семейство деда было огромно: четыре сына, четыре дочери; средств -
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   65

Похожие:

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconСеребряный голубь
Источник: Андрей Белый. Сочинения в двух томах. М.: Художественная литература, 1990. Том 1, стр. 377 -642
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей белый глава вторая
Как единорог ходил по его комнате. Потом А. Белый разослал знакомым карточки (визитные) будто бы от единорогов, силенов, etc. Сам...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconЛистая прошлого страницы
Это Мясниковский район Ростовской области. Прожив шесть столетий в Крыму и более двух столетий в России, потомки жителей древней...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconТацит Содержание
«Беседа об ораторах», «Агрикола», «Германия» и двух монументальных исторических трудов: «История» в 12 книгах (из которых до нас...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах icon“ Англистика глазами молодых” Межвузовская конференция молодых ученых Самарский государственный университет
Харьковская А. А. Динамика методических парадигм в преподавании иностранных языков на рубеже столетий. (СамГУ)
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconСанкт-петербургский институт информатики и автоматизации
В течение первых двух столетий столичный статус города, высокий уровень
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconА. С. Пушкин в зеркале двух столетий
Князья, цари, императоры, регалии, карты, памятники культуры, хронология, генеалогия, анимация, видеофрагменты
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconPedro Calderon de la Barca. Dramas Педро Кальдерон де ла Барка. Драмы. В двух
Педро Кальдерон де ла Барка. Драмы. В двух книгах. Книга первая Издание подготовили Н. И. Балашов, Д. Г. Макогоненко "Литературные...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница