Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах




НазваниеАндрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах
страница4/65
Дата17.11.2012
Размер8.24 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   65

модальности - шуточные и серьезные, значимые и пустяковые; идеология,

общественная и политическая позиция, религиозные взгляды растворялись в

иронически обрисованном быте, стилистике поведения, в форсированных внешних

приметах человеческой индивидуальности. Для тех героев Белого, у кого

сложилась сомнительная или одиозная репутация, такой прием изображения

служил своего рода индульгенцией: вместо требуемого идеологического

бичевания с пристрастием - затрагивающая всё и вся иронически-гротесковая

стилистика, которая в силу своего заведомо снижающего эффекта дезавуирует

проблему "серьезной" и "принципиальной" оценки и тем самым умышленно

исполняет благоприобретенную миссию отпущения первородных грехов. В галерее

многообразных шаржированных портретов, украшающих мемуарную трилогию,

наблюдается, однако, и своя стилевая градация, позволяющая свести шаржи

Белого к двум основным типам. Один из них - шарж разоблачительный,

исполненный гнева и сарказма; к этому типу изображения Белый прибегает

обычно, когда живописует глубоко несимпатичных ему людей (как, например,

Лясковскую в "На рубеже двух столетий"). Другой - шарж лирико-патетический:

специфика приема проявляется в том, что он не столько снижает, сколько

юмористически оттеняет и обогащает, эмоционально окрашивает дорогую Белому

фигуру - отца, Л. И. Поливанова, М. С. Соловьева, еще многих персонажей.

Нельзя не отметить, что во второй и третьей книгах трилогии, где на

авансцену выступают уже не профессора-позитивисты, а соратники по

символистскому движению и представители "религиозного ренессанса",

предпочтение Белым той или иной разновидности шаржевой манеры зачастую

диктуется не реальностью пережитого и характером былых отношений, а оглядкой

на идеологическую нетерпимость конца 20-х - начала 30-х гг.

Сам Белый в "Воспоминаниях о Блоке" лапидарно определил свой мемуарный

метод: "Не Эккерман!" Новым Эккерманом, прилежно записывавшим высказывания

Гете слово в слово, Белый не сумел бы стать даже при всем старании: "На

расстоянии 18-ти лет невозможно запомнить текст речи; и - внешние линии

мыслей закрыты туманами; я привирать не хочу; моя память - особенная;

сосредоточена лишь на фоне былых разговоров; а тексты забыты; но жесты

умолчания, управлявшего текстами, жесты былых изречений и мнений, прошедших

меж нами, - запомнил; сочувствие помнится; так фотографии, снятые с

жестов, - верны; а слова, обложившие жесты, "воззрения" Блока, - куда-то

исчезли" [Эпопея, Љ 1. М.- Берлин, 1922, с. 245]. Но "эккермановский" метод

и в принципе не удовлетворяет Белого; по его убеждению, в "Разговорах с

Гете" Эккермана нет "говорящего Гете", и поэтому в книге не отражен гений

Гете: "...при записании двух томов не записал он главнейшего, третьего тома,

рисующего словесные жесты у Гете; и оттого-то: у Эккермана нет Гете (...)

везде - граммофон: голос Гете" [Там же, с. 247].

Жест для Белого, подобно ритму, - одно из универсальных бытийных

понятий, отличающих живую, самовыражающуюся и творящую субстанцию от

мертвой, определившейся, исчерпавшей себя; в любой эмоции, мысли, во всяком

поступке Белый интуитивно провидит прежде всего линию жеста, угадывает ее

уникальное своеобразие и, узнав и пережив открывшееся ему через жест,

составляет определенное понятийное представление о человеке или о явлении.

Жест выявляется часто помимо слов, вопреки словам, в молчании, во всей

совокупности видимых проявлений личности, многим из которых чаще всего не

уделяется никакого внимания. Поэтому в воспоминаниях Белого о встречах с

самыми различными замечательными людьми почти не прослеживается словесная

ткань разговора, не звучит "граммофон", а воссоздается образно-эмоциональная

аура этих разговоров; вместо связных речей собеседники Белого наделяются

лишь словесными жестами, обрывочными фразами, зачастую несвязными,

рудиментарными и в отрыве от мемуарной ткани несущественными; вместо

синтетических описательных портретов и психологических характеристик

акцентируется какая-то одна гипертрофированная черта облика и поведения.

Такие особенности портретирования диктуются и спецификой памяти Белого, и в

не меньшей мере особенностями его художественного мышления: недаром реальные

исторические лица в его мемуарах так схожи по методу изображения с

вымышленными персонажами его же романов. Н. А. Бердяев проницательно

сопоставил приемы изображения мира и человека в романах Белого с техникой

кубистской живописи: "Творчество А. Белого и есть кубизм в художественной

прозе, по силе равный живописному кубизму Пикассо. И у А. Белого срываются

цельные покровы мировой плоти, и для него нет уже цельных органических

образов. Кубистический метод распластования всякого органического бытия

применяет он к литературе" [Бердяев Н. Кризис искусства. М., 1918, с. 41].

В воспоминаниях Белого с их субъективной оптикой, свободным и

непредсказуемым отбором материала, переключением внимания на жест,

интонацию, различные поведенческие нюансы, фиксируемые как форма

опосредованного выражения онтологической сущности человека, также

сказывается своего рода кубистический метод: подобно тому, как в

кубистической картине сквозь видимый хаос проступают контуры фигур, разъятых

на подвижные "молекулы" и аналитически воссозданных по законам фантазии, так

и у Белого сквозь обрывки обиходных реплик, сумбур впечатлений, сюиту жестов

и калейдоскоп деталей рождаются новые образы, претендующие на ту глубину,

цельность и оригинальность, которых не способны дать ни "фотография", ни

"граммофон". Далеко не всех устраивала такая манера изображения; в ней

зачастую видели попытку дискредитации и даже оскорбления писателем своих

современников [Показательны в этом отношении отзывы о "На рубеже двух

столетий" двух видных представителей неонароднической критики, А. Б. Дермана

и А. Г. Горнфельда. Первый в письме к Горнфельду от 20 февраля 1931 г.

расценил книгу так: "Нечто единственное в своем роде по смеси талантливости,

подхалимства и злобно-завистливой душевной мелкости. Завидует всем, даже

Щепкиной-Куперник, и оплевывает даже тех, кого "любит", напр(имер)

Стороженку. Что-то беспримерное" (ЦГАЛИ, ф. 155, оп. 1, ед. хр. 296);

Горнфельд в ответном письме от 24 февраля выражал сходное мнение о книге:

"Она ужасна мелкостью, жестокостью, глупостью, при всем ее великолепии"

(ГБЛ, ф. 356, карт. 1, ед. хр. 22). Эти сведения любезно сообщены нам М. Г.

Петровой.], предполагали потаенные неблаговидные намерения, не задумываясь

над тем, что в мемуарах Белого общий канон изображения в принципе не

меняется в зависимости от авторской симпатии или антипатии к запечатленным

им лицам.

Еще большее неприятие, чем приемы Белого в изображении реальных людей и

жизненных обстоятельств, вызвали его попытки по-новому осветить литературный

процесс первых десятилетий XX века и свое участие в нем. И если в первом

случае у критиков Белого сказывалась по большей части эстетическая глухота,

невосприимчивость к нетрадиционному опыту в мемуарном жанре, то в отношении

опыта полемической переоценки общих представлений о символизме, его истории

и теории, характере писательской деятельности Белого-символиста

контраргументы оказывались в ряде случаев вполне обоснованными.

Новизна новой мемуарной версии, в сравнении с прежней, в центре которой

стоял Блок, воссозданный любовно и проникновенно, заключалась прежде всего в

решительной переоценке этого образа. Тем, как был изображен Блок ранее,

Белый к моменту начала работы над первой книгой трилогии был решительно

недоволен. "Блок мне испортил "Начало века", - писал он Медведеву 10 декабря

1928 г. - И если бы писал теперь, то писал - не так, да и Блока взял бы не

так; эпически, а не лирически; этот "лирический" Блок "Начала века" и

"Воспоминаний" мне очень не нравится: нельзя похоронное слово разгонять на

ряд печатных листов. Это - остаток романтики; трезвая действительность

требует корректива к Блоку, пути которого, как Вам, вероятно, известно, мне

чужды" ["Взгляд", с. 432]. Определенным толчком к решению "переписать"

"лирический" образ поэта послужило для Белого знакомство с опубликованными в

1928 г. дневниками Блока, глубоко его разочаровавшими. "Могу сказать кратко:

читал - кричал! (...), - признавался Белый в письме к Иванову-Разумнику от

16 апреля 1928 г. - Крепко любил и люблю А. А., но в эдаком виде, каким он

встает в 11 - 13 годах, я вынести его не могу (...) Если бы Блок

исчерпывался б показанной картиной (...), то я должен бы был вернуть свой

билет: билет "вспоминателя Блока"; должен бы был перечеркнуть свои

"Воспоминания о Блоке" <...>" [ЦГАЛИ, ф. 1782, оп. 1, ед. хр. 19.

47Fleishman L. Bely's Memoirs, p. 229-230].

Были ли более глубинные причины этой переоценки, трудно судить. Л.

Флейшман полагает, что на нее повлияли также резкие высказывания Блока по

адресу Белого, обнародованные в книге "Письма Александра Блока к родным"

(1927), и в особенности наметившаяся в советской критике тенденция

противопоставления Блока - поэта революции Белому - узнику мистицизма. Это

объяснение вполне правомерно, поскольку известно, что Белый воспринимал

такой способ канонизации Блока весьма болезненно и в противовес ему пытался

доказать, что именно Блок оставался безотчетным мистиком, а сам он

сознательно шел к революции и пытался обосновывать научное мировоззрение

[См.: например: Белый Андрей. Ветер с Кавказа. Впечатления. М., 1928, с.

183-188]. Как бы то ни было, портрет Блока в мемуарной трилогии вполне

соответствует ее стилевому регистру: поэт обрисован в иронической манере,

зачастую приобретающей даже сатирическую окраску. Таким "реалистическим"

Блоком Белый тоже остался не вполне удовлетворен: "Поскольку в "Эпопее"

отбором служит надгробная память, - в ней романтический перелет; борясь с

этим перелетом, я в желании зарисовать натуру Блока впадаю в стиль

натурализма поздних голландцев <...> Может быть, в третьей переделке попаду

в цель. Так: в "Начале века" считаю Брюсова удавшейся мне фигурой, а Блока -

неудавшейся. Но было трудно: ведь Блока, "героя" "Воспоминаний", надо было

вдвинуть в рой фигур, чтобы он не выпирал; и переработать, сообразуясь со

стилем всей книги" [Письмо к Иванову-Разумнику от 2 января 1931 г. - ЦГАЛИ,

ф. 1782, оп. 1, ед. хр. 22].

Если в обрисовке Блока в мемуарной трилогии, а также многих других

современников, Белый, по его меткой аттестации, впадал "в стиль натурализма

поздних голландцев", то в идеологических характеристиках символизма,

духовных исканий рубежа веков и собственной эволюции он пошел по другому

пути обновления своей писательской палитры - в направлении поверхностной и

достаточно примитивной социологизации, подобной той, которая тогда

господствовала в советской "установочной" литературе. Все эти попытки Белого

придать своим книгам привкус актуальности оказались неорганичными,

беззащитными перед любой критикой и воспринимаются сейчас как безнадежная

архаика и по сути своей нечто совершенно эфемерное, беспочвенное. Задача,

которую старался выполнить Белый, была вполне объяснимой: он хотел

реабилитировать символизм перед ниспровергателями, доказать, что это

литературно-эстетическое направление было в своих устремлениях созвучным

революции, а не пособничало реакции, что в орбите "нового искусства"

оказывались мастера самых различных установок и судеб, к оценке которых

требуется дифференцированный подход, что многое из того, что ныне клеймится

бранным словом "мистицизм", на самом деле к мистицизму отношения не имеет, и

т. д. Другое дело, что, осваивая новый для себя и внутренне чуждый метаязык,

Белый, в свою очередь, совершал недопустимые перекосы, передержки,

преувеличения и, наоборот, затушевывал или просто обходил вниманием то, что

диссонировало с его доводами. Писатель наивно полагал, что переключиться в

своей аргументации на диалектико-материалистические рельсы ему не составит

труда и даже в увлечении бравировал этой своей "протеистичностью". В письме

к Иванову-Разумнику от 9 февраля 1928 г. он оглашает свой вызов

воображаемому оппоненту: "...если нам нельзя говорить на одну из наших

тем, - подавайте нам любую из ваших: "социальный заказ"? Ладно: буду

говорить о заказе. "Диалектический метод"? Ладно: вот вам - диалектический

метод; и вы откусите язык от злости, увидав, что и на вашем языке мы можем

вас садануть под микитки" [ЦГАЛИ, ф. 1782, оп. 1, ед. хр. 19].

Белый не сдавал собственных позиций, как считали многие (в частности, в

эмигрантской среде), он пытался, маневрируя, отстоять свою тему и защитить

пройденный путь, понимая, что без известных компромиссов в обстановке

агрессивно насаждаемого единомыслия ему не представится возможности работать

в литературе. Однако Белый явно переоценивал свои силы: обвести вокруг

пальца начетчиков и догматиков ему фатально не удавалось, тому не

способствовали ни отсылки к авторитету Де-борина, ни казуистические пассажи

из отфильтрованных и переосмысленных цитат. Все эти приемы и старания никого

не покорили; наоборот, они были в один голос расценены как беззастенчивая

попытка доказать недоказуемое и разоблачены как замаскированное - и оттого

особо опасное! - протаскивание "вражеской" идеологии. Критик Э. Блюм,

например, апеллируя к одному из образных сопоставлений в "На рубеже двух

столетий", призванных убедить в "посюстороннем" характере символистского

"мистицизма", торжествующе восклицал: "Нет, глубокоуважаемый гражданин

Белый, под зонтом, сотканным из подобных аргументов, вам не укрыться от

"зрения" марксистской критики, перед которой вы так почтительно в книге

расшаркиваетесь, перед которой вы пытаетесь расстилать любезные ей словечки,

не умея все же скрыть своих ушей (...)" [Печать и революция, 1930, Љ 5 - 6,

с. 120]. Примечательно, что усилия Белого "модернизировать" свою биографию

были в эмиграции расценены совершенно аналогичным образом и почти в тех же

выражениях: "Попытка отмежеваться от символистов, создать себе единое лицо

правоверного марксиста, которая составляет основной смысл книги "Между двух

революций", встречает, как оправдания тургеневского Паклина, жесткий ответ:

"шепчи, шепчи, не отшепчешься" [Сазонова Ю. Андрей Белый. - Современные

записки, т. LXVI. Париж, 1938, с. 418].

Уже первый том мемуарной трилогии, в котором речь идет только о
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   65

Похожие:

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconСеребряный голубь
Источник: Андрей Белый. Сочинения в двух томах. М.: Художественная литература, 1990. Том 1, стр. 377 -642
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей белый глава вторая
Как единорог ходил по его комнате. Потом А. Белый разослал знакомым карточки (визитные) будто бы от единорогов, силенов, etc. Сам...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconЛистая прошлого страницы
Это Мясниковский район Ростовской области. Прожив шесть столетий в Крыму и более двух столетий в России, потомки жителей древней...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconТацит Содержание
«Беседа об ораторах», «Агрикола», «Германия» и двух монументальных исторических трудов: «История» в 12 книгах (из которых до нас...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах icon“ Англистика глазами молодых” Межвузовская конференция молодых ученых Самарский государственный университет
Харьковская А. А. Динамика методических парадигм в преподавании иностранных языков на рубеже столетий. (СамГУ)
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconСанкт-петербургский институт информатики и автоматизации
В течение первых двух столетий столичный статус города, высокий уровень
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconА. С. Пушкин в зеркале двух столетий
Князья, цари, императоры, регалии, карты, памятники культуры, хронология, генеалогия, анимация, видеофрагменты
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconPedro Calderon de la Barca. Dramas Педро Кальдерон де ла Барка. Драмы. В двух
Педро Кальдерон де ла Барка. Драмы. В двух книгах. Книга первая Издание подготовили Н. И. Балашов, Д. Г. Макогоненко "Литературные...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница