Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах




НазваниеАндрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах
страница3/65
Дата17.11.2012
Размер8.24 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   65

1928 г. появилась серьезная и уважительная статья А. К. Воровского о Белом,

писателе "поистине замечательном и редчайшем", - "Мраморный гром") [См.:

Воронений А. Искусство видеть мир. Портреты. Статьи. М., 1987, с. 73-98], и

все же репутация автора "старорежимного", "чуждого" и "крамольного"

закрепилась за ним достаточно прочно.

В Кучине Белый работал над романом "Москва" (1925), сюжет которого,

выстроенный по автобиографической канве, отчасти уже использованной в

"Котике Летаеве" и "Крещеном китайце", воссоздает картины московской жизни в

предреволюционную эпоху, отчасти предвосхищающие тщательную реконструкцию

этой жизни в "На рубеже двух столетий". В Кучине же Белый писал воспоминания

о Рудольфе Штейнере, которые закончил в январе 1929 г. [См.: Белый Андрей.

Воспоминания о Штейнере. Подготовка текста, предисловие и примечания

Фредерика Козлика. Paris, 1982]. Эта книга, в центре которой - восторженно

выписанный образ духовного учителя Белого и воспоминания о жизни в Швейцарии

в кругу антропософов, литературные портреты учеников и последователей

Штейнера, писалась Белым "для себя" и для ближайшего круга "единоверцев",

никаких надежд на ее опубликование он тогда не возлагал. По своей идейной

тенденции, мемуарному методу и стилю воспоминания о Штейнере примыкают к

"берлинской" редакции "Начала века" и в известной степени служат ее

продолжением: в "Начале века" изложение событий прерывается на 1912 годе, в

книге о Штейнере суммированы впечатления от жизни в Швейцарии в 1914 - 1916

гг. Хотя внешние обстоятельства и не благоприятствовали, Белый в 1920-е годы

упорно продолжал работать над произведениями, резюмировавшими и

переосмыслявшими накопленный жизненный опыт. В 1928 г. он написал большой

автобиографический очерк, в котором - как бы вопреки современности -

отстаивал свою концепцию символизма как синтетического

философеко-эстетического метода познания и творчества, анализировал

собственную духовную эволюцию, со всей страстью вновь и вновь растолковывал

свое идейное кредо в надежде когда-либо быть правильно понятым. Очерку Белый

дал гордое и демонстративное по той поре заглавие: "Почему я стал

символистом и почему я не перестал им быть во всех фазах моего идейного и

художественного развития". В 1920-е годы Белый создает также подробнейшие

мемуарные своды ("Материал к биографии", "Ракурс к дневнику" и др.), в

которых с максимально возможной для ретроспективных записей хронологической

точностью регистрирует все хотя бы даже в малой степени значимые события

своей жизни, отмечает встречи, знакомства, рассказывает о своей творческой

работе, перечисляет наиболее значимые из прочитанных книг и т. д.; эти

рукописные источники служили Белому, безусловно, незаменимым подспорьем при

работе над мемуарной трилогией. Важные мемуарные свидетельства содержат

также "Комментарии Бориса Бугаева к первым письмам (переписки) Блока к

Бугаеву и Бугаева к Блоку", составлявшиеся Белым в 1926 г. [См.: Cahiers du

Monde russe et sovietique, 1974, vol. XV, Љ 1 - 2, p. 83 - 104 (публикация

Жоржа Нива)].

Вновь вопрос о публикации мемуаров Белого смог возникнуть только тогда,

когда приговоры Троцкого, вынесенные "Воспоминаниям о Блоке", в ходе

изменения политической ситуации в высших сферах власти, утратили свою

директивную силу. Поднял этот вопрос Павел Николаевич Медведев, один из

первых профессиональных исследователей русского символизма, особенно глубоко

изучавший творчество А. Блока. 30 ноября 1928 г. он писал Белому: "Разумник

Васильевич (Иванов-Разумник) сообщил мне, что Вы не возражали бы против

издания "Ленотгизом" трех томов "Начала века". Я, со своей стороны, был бы

чрезвычайно рад осуществить это издание. Таким образом, и Вы и Ленотгиз, как

будто, сходятся в своих пожеланиях. Стремясь поскорее приступить к

реализации этого начинания, очень прошу Вас, Борис Николаевич, прислать мне

более или менее полный проспект Вашей работы и Ваши условия, как автора"

["Взгляд", с. 432].

Предложение Медведева не могло не взволновать Белого, но принять его он

был не в силах. Одна из причин отказа была "внешнего" характера: у Белого

попросту не было на руках полного текста его мемуарной книги. 10 декабря

1928 г. он отвечал Медведеву: "Начало века", три тома коего написано, не

имеет первого тома, отхваченного у меня за границей, уже набранного к

моменту моего отъезда в 23(-м) году, но - канувшего в Лету. С трудом

выцарапал 2 тома (второй и третий) (...)" [Там же, с. 431 - 432. Ср. более

отчетливые сведения о судьбе "берлинской" редакции "Начала века" в

составленном Белым списке написанных и ненапечатанных рукописей: "...были

написаны лишь 3 тома, обнимающие от 70 до 75 печ. листов. Но и эти томы,

долженствовавшие выйти в издательстве "Эпоха" (Берлин), постигла неудача.

Первый том был набран в Берлине в 1923 году. Он существует в матрицах. Но

вследствие "краха" издательства и перепродажи им рукописи другому

издательству (уже после отъезда автора в Россию) у автора не осталось

рукописи этого тома; при всем усилии вернуть ее, вследствие неряшливого

отношенья "наследников" издательства "Эпоха" к праву автора, автору не

удалось получить имевшихся гранок набора" (ГПБ, ф. 60, ед. хр. 31)]. По сей

день утраченную часть этой мемуарной версии нигде обнаружить не удалось; в

архивных фондах Андрея Белого хранится лишь рукопись (авторизованная

машинопись с правкой) второй половины II тома и III тома (целиком)

"берлинской" редакции "Начала века" [ЦГАЛИ, ф. 53, оп. 1, ед. хр. 25-28;

ГПВ, ф. 60, ед. хр. 11-14]. Другая причина отказа проистекала из самого

существа того, что было написано в этой книге. Достаточно хорошо представляя

себе тогдашнее общее положение в литературе и трезво оценивая доминирующие в

ней тенденции, Белый понимал, что мемуары "Начало века" в том виде, в каком

они вышли из-под его пера в Берлине в 1922 - 1923 г., ныне не имеют

практически никаких шансов на выход в свет. "В "Начале века", - признавался

он в этой связи в том же письме к Медведеву, - я старался писать

исторически, зарисовы(ва)я людей, кружки, устремления, не мудрствуя и не

деля людей на правых и виновных - такими, какими они были до 12-го года; и

свои отношения к ним старался рисовать такими, какими они были в 12-ом году.

Современность ставит требования "тенденциозности", а не "летописи"; после

17-го года ряд людей, мной описанных, попал за границу. В первоначальном

плане "Начало века" должно было состоять из 5 томов в сто двадцать пять печ.

листов (75 листов было написано); 3 тома рисовали историю литер(атурной)

культуры в живых деятелях до 12(-го) года; 4-й том должен был быть посвящен

тому, что я видел на западе и чему учился в эпоху 12 - 16(-го) года. А пятый

том - русской революции. Вернувшись в Россию, я увидел, что такого рода

"объективные" труды никого не интересуют. И продолжать свое "былое и думы" -

бросил" ["Взгляд", с. 432].

Медведева такое решение не удовлетворило. "Неужто "Начало века"

останется под спудом? - писал он Белому 15 января 1929 г. - Говорю об этом с

подлинной горечью, потому что представляю себе, какие это были бы

замечательные книги. Вам, конечно, самому виднее, и я вполне понимаю всю

основательность Вашей аргументации. Но все же, если "Началу века" суждено

воплотиться, не забудьте о нас. По крайней мере я готов приложить все

старания, чтобы эти книги увидели свет" [Там же, с. 435]. И эти уговоры

подействовали. "Получив Ваше письмо, - отвечал Белый Медведеву 20 января, -

я стал размышлять, нельзя ли мне что-либо предпринять. Я стал думать о

ракурсе-транскрипции, - перелицовки, так сказать, "тона" воспоминаний

(эпически-объективного, "архивного", на взгляд из современности); и увидел,

что мог бы быть такой ракурс (...); но это предполагает работу почти заново;

материал, конечно, остается, но перетранспланировка глав, пересмотр фраза за

фразой текста, наконец: переписка моею рукой, - все это взывает к такому

количеству часов и дней, на которые у меня нет времени (...)" [Там же, с.

433-434]. Не берясь проделать в скором времени столь грандиозную работу,

Белый предложил Медведеву новую книгу воспоминаний о "конце истекшего века,

быте московской интеллигенции", отчасти компенсирующую утраченный I том

"Начала века", которую он обещал написать в кратчайшие сроки. Так родился

замысел воспоминаний "На рубеже двух столетий", первой части новой мемуарной

серии.

Книга эта была написана очень быстро, экспромтом, и сам

Белый не относил ее к числу своих творческих достижений. Расценивая "На

рубеже двух столетий" как "продукт допустимой "халтуры", он отмечал: "Иные

хвалят меня за живость письма вопреки небрежности формы. Эти мемуары я

"писал" в точном смысле слова, т. е. строчил их и утром и вечером; работа

над ними совпадает с временем написания; мысль о художественном оформлении

ни разу не подымалась; лишь мысль о правдивости воспоминаний меня волновала"

["Как мы пишем". Л., 1930, с. 10]. Кое в чем эта суровая самооценка

оправдана: в тексте книги сказываются сбивчивость изложения, длинноты и

повторы, стилистические шероховатости (некоторые дефекты Белый исправил при

подготовке второго издания). Однако определению "халтура" проделанная работа

никак не соответствует - ни уровнем писательского мастерства, ни достигнутым

художественным результатом. В известном смысле импровизационный характер,

беглость и непринужденность мемуарного повествования, присущие этой книге,

заключают в себе немалые достоинства; неприхотливость и безыскусность,

возможно, в данном случае скорее отвечают воплощению творческой задачи, чем

переутонченность и переусложненность, столь свойственные поздней прозе

Белого. Найденная манера изложения, думается, наилучшим образом

способствовала созданию замечательных литературных портретов Умова,

Мензбира, Тимирязева, Анучина, Поливанова, многих других представителей

московского ученого мира и культурно-общественных деятелей - а именно за

обрисовку этих портретов отдавали дань силе и мастерству Белого даже те

критики, которые не видели в его мемуарах других похвальных черт.

Принимаясь за работу над новой мемуарной версией, Белый гарантировал в

письме к Медведеву "цензурность" будущего текста. Эти слова подразумевали

прежде всего попытку рассказать о прошлом с позиций, диктуемых новой

исторической эпохой. У нас нет никаких оснований сомневаться в искренности

подобных устремлений Белого: многие его произведения конца 1920-х - начала

1930-х гг., поступки и высказывания (в том числе и высказывания "не для

печати") свидетельствуют о том, что писатель хотел выйти из своего

символистского прошлого и найти общий язык с живой современностью,

установить неформальные контакты с носителями нового, социалистического

сознания, включиться в текущий литературный процесс как его полноправный

участник, а не в виде некой реликтовой персоны. Д. Е. Максимов, побывавший у

Белого в 1930 г., свидетельствует: "Он говорил тогда о постоянстве своего

мировоззрения, о том, что и в новых условиях остается самим собой, сохраняет

в себе свое "прежнее", весь опыт своего пути, ни от чего не отступая. Но

вместе с тем он соединяет с "прежним" "новое", созревшее в нем за последнее

время, - то, что сближает его с окружающим, с современностью. И он показал

мне лежащую на столе машинописную рукопись своей книги "На рубеже двух

столетий" и с наивной гордостью сказал, что в этой книге такое соединение

ему удалось осуществить - и оно удовлетворяет издателей" [Максимов Д. О том,

как я видел и слышал Андрея Белого. Зарисовки издали. - В его кн.: Русские

поэты начала века. Л., 1986, с. 372].

Соединение "прежнего" и "нового" - при том, что объект художественного

исследования в мемуарах не мог не оставаться сугубо "прежним", -

предполагало прежде всего изменение стилистики мемуарного изложения и

введение новых оценочных и полемических характеристик. Официальная же

"новизна" в оценке эпохи, взятой объектом мемуарной реставрации, для Белого

оказывалась неприемлемой: это была по сути та же директивная догматическая

схема, которую Троцкий использовал в разоблачительной статье о нем и которая

в эпоху "великого перелома" не только не была отброшена, но окостенела, как

истина в последней инстанции, и обжалованию не подлежала. Принципиальным

идеологическим требованием, следование которому гарантировало книге

"цензурность", было резко и однозначно критическое отношение к

дореволюционной культуре господствовавших классов - а именно под эту рубрику

попадали все, с кем Белый общался в детстве и юности; неприемлемым было

сочувственное и даже нейтрально-безоценочное касание религиозно-философской,

мистической, церковной проблематики, которая была неотрывно вплетена в

систему духовных исканий писателя; наконец, характеристика лиц, оказавшихся

в эмиграции, не имела права быть восторженной или хотя бы теплой и

сочувственной, вне зависимости от того, о каком конкретном лице и о каких

его качествах и деяниях шла речь. Преодолеть все эти сциллы и харибды Белый

попытался путем повсеместного изменения мемуарного стиля - в том

направлении, в каком он уже заметно преобразил свою писательскую манеру в

романе "Москва", сделав преобладающими приемы гротеска и шаржа.

Шаржированное изображение своих современников в принципе не

представляло собой только уступку Белого конъюнктурным требованиям. Подобный

метод был для писателя органичным и постоянно им использовался; еще во

второй половине 1900-х гг. Белый, согласно приведенному выше свидетельству

Ходасевича, изображал представителей профессорской Москвы "с бешенством и

комизмом". Шарж сильно сказывается и в "Крещеном китайце", и в

"Воспоминаниях о Блоке" и "берлинской" редакции "Начала века", где он,

однако, гармонично сочетается с другими стилевыми приемами. При создании же

книги "На рубеже двух столетий" и выдержанных в том же ключе "московской"

редакции "Начала века" и "Между двух революций" этот прием в художественном

инструментарии Белого становится наиболее предпочтительным, а в иных случаях

и единственно приемлемым. При шаржированной обрисовке конкретные проявления

духовности, присущей тому или иному историческому персонажу, заменялись

внешними признаками душевности; всеохватывающий эксцентризм уравнивал,

нивелировал поступки и высказывания самой различной семантики и
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   65

Похожие:

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconСеребряный голубь
Источник: Андрей Белый. Сочинения в двух томах. М.: Художественная литература, 1990. Том 1, стр. 377 -642
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей белый глава вторая
Как единорог ходил по его комнате. Потом А. Белый разослал знакомым карточки (визитные) будто бы от единорогов, силенов, etc. Сам...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconЛистая прошлого страницы
Это Мясниковский район Ростовской области. Прожив шесть столетий в Крыму и более двух столетий в России, потомки жителей древней...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconТацит Содержание
«Беседа об ораторах», «Агрикола», «Германия» и двух монументальных исторических трудов: «История» в 12 книгах (из которых до нас...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах icon“ Англистика глазами молодых” Межвузовская конференция молодых ученых Самарский государственный университет
Харьковская А. А. Динамика методических парадигм в преподавании иностранных языков на рубеже столетий. (СамГУ)
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconСанкт-петербургский институт информатики и автоматизации
В течение первых двух столетий столичный статус города, высокий уровень
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconА. С. Пушкин в зеркале двух столетий
Князья, цари, императоры, регалии, карты, памятники культуры, хронология, генеалогия, анимация, видеофрагменты
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconPedro Calderon de la Barca. Dramas Педро Кальдерон де ла Барка. Драмы. В двух
Педро Кальдерон де ла Барка. Драмы. В двух книгах. Книга первая Издание подготовили Н. И. Балашов, Д. Г. Макогоненко "Литературные...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница