Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах




НазваниеАндрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах
страница2/65
Дата17.11.2012
Размер8.24 Mb.
ТипКнига
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   65
часть огромного романа "Моя жизнь", в нем 7 частей: "Котик Летаев" (годы

младенч(ества)), "Коля Летаев" (годы отроч(ества)), "Николай Летаев"

(юность), "Леонид Ледяной" (мужество), "Свет с востока" (восток), "Сфинкс"

(запад), "У преддверия Храма" (мировая война)... Каждая часть -

самостоятельное целое" [Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского Дома на

1979 год. Л., 1981, с. 48]. В полном объеме этот грандиозный замысел Белому

осуществить не удалось. Кроме "Котика Летаева" был написан роман,

посвященный "годам отрочества", - "Крещеный китаец" ("Преступление Николая

Летаева", 1921), служащий непосредственным продолжением "Котика"; с

первоначальным замыслом "Моей жизни" (с заключительной частью цикла,

посвященной мировой войне) отчасти соотносятся "Записки чудака",

биографическую основу которых составляет история возвращения Белого в

августе 1916 г. из Швейцарии в Россию кружным путем через Францию, Англию и

Скандинавию.

"Котик Летаев", "симфоническая повесть о детстве", по авторскому

определению, - это, с одной стороны, роман, многими особенностями своей

поэтики и стилистики сближающийся с ранее написанным "Петербургом", с

другой - весьма специфический образец мемуарного жанра. От воспоминаний в

обычном смысле слова "Котика Летаева" отличает не столько тщательная, сугубо

эстетическая организация автобиографического материала (эта тщательность

"отделки" и густой слой художественных тропов присущи в равной мере и

мемуарным книгам Белого), сколько объект описания: не внешние

обстоятельства, быт, личные судьбы, историческая реальность, а внутренняя

жизнь индивида, начиная с подсознательных рефлексов и первых пульсаций

сознания у младенца, открывающего мир. Воплощая полуфантастические картины,

открывающиеся сознанию ребенка, Белый черпает материал исключительно из

собственных первичных детских ощущений и впенатлений. "Природа наделила

меня, - свидетельствует Белый в 1928 г. в предисловии к несостоявшемуся

переизданию "Котика Летаева", - необыкновенно длинной памятью: я себя помню

(в мигах), боюсь сказать, а - приходится: на рубеже 3-его года (двух лет!);

и помню совсем особый мир, в котором я жил" [Русская литература, 1988, Љ 1,

с. 219]. Воссоздание этого особого мира и является основной творческой

задачей Белого в "Котике Летаеве".

Еще сильнее собственно мемуарное начало выражено в "Крещеном китайце".

Здесь Белый уже покидает пределы своей детской и впервые дает картины из

жизни "профессорской Москвы" конца века. В предисловии (июль 1921 г.) Белый

разъясняет тот творческий метод, которым он в этом случае руководствовался:

"...роман - наполовину биографический, наполовину исторический; отсюда

появление на страницах романа лиц, действительно существовавших (Усов,

Ковалевский, Анучин, Веселовский и др.); но автор берет их, как исторические

вымыслы, на правах историка-романиста" [Записки мечтателей, Љ 4. Пб., 1921,

с. 23]. Такие же "исторические вымыслы" в изобилии представлены и в

"Записках чудака": переполненная заботами, хлопотами и неудобствами история

возвращения на родину в объезд охваченных войной территорий воссоздана здесь

как описание странствий по фантасмагорическим мирам, отдаленно напоминающим

Берн, Париж и Лондон, описание, перемежаемое воспоминаниями о различных

эпизодах из прежней жизни автора. В "Записках чудака" Белый уже признается с

изрядной долей самоиронии: "Моя жизнь постепенно мне стала писательским

материалом; и я мог бы года, иссушая себя, как лимон, черпать мифы из

родника моей жизни, за них получать гонорар..." [Белый Андрей. Записки

чудака, т. 1. М. - Берлин, 1922, с. 64]. Одним из самых безукоризненных и

совершенных образцов такого биографического мифотворчества является поэма

"Первое свидание" (1921) - по мнению многих критиков и исследователей

Белого, лучшее, что было создано им в стихах. "Звезда воспоминанья" в этой

поэме проливает свет на пору духовного самоопределения Белого - эпоху

"зорь", рубежа веков, ставшую прологом всей его последующей творческой жизни

и вместе с тем прологом новой исторической эры.

Переход от "интроспективных" мемуарно-автобиографических опытов к

воспоминаниям об исторической эпохе сквозь призму лично пережитого отчетливо

обозначился у Белого после смерти А. Блока и непосредственно под ее

воздействием. Блока Белый воспринимал как своего ближайшего спутника в

литературе и единомышленника в самых главных, магистральных вопросах,

основой этому чувству единства служили общность духовных истоков и осознание

внутренней связи, не прерывавшееся и в годы серьезных расхождений между

ними. Смерть Блока побудила Белого заново осмыслить историю их почти

двадцатилетнего общения, отразившую в себе все основные стадии эволюции

русского символизма, и подвести ее итоги. Свершившаяся революция обозначила

четкую демаркационную линию между старым и новым миром, и это эпохальное

событие также инспирировало Белого подвести черту под определенным этапом

жизни, резко и безвозвратно отделявшую былое и пережитое от современности,

осмыслить символизм как историческое явление, замкнутое в предреволюционных

десятилетиях.

Над воспоминаниями о Блоке Белый принялся работать в первые же недели

после его кончины. Сначала они вылились в конспективные дневниковые записи

[См.: Литературное наследство, т. 92, кн. 3, с. 804 - 806], затем, в конце

сентября - начале октября 1921 г., Белый выступил с воспоминаниями о Блоке

на двух вечерах в Вольной философской ассоциации. Первая, самая краткая

редакция его "Воспоминаний о Блоке" датирована октябрем 1921 г.; [См.:

Северные дни, сб. II. М., 1922, с. 133 - 155] в ней Белый с особенной

пристальностью рассматривает "соловьевский" этап развития Блока, наиболее

ему близкий и в то же время важнейший для формирования творческого облика

поэта, последующие годы характеризуются в суммарном изложении. Более

пространную и подробную историю отношений с Блоком представляют собой

написанные тогда же "Воспоминания об Александре Александровиче Блоке",

напечатанные в "Записках мечтателей" в 1922 г. (Љ 6) [Эта редакция

воспоминаний Белого переиздана в кн.: "Александр Блок в воспоминаниях

современников" в двух томах, т. 1. М., 1980, с 204-322]. И, наконец, приехав

в ноябре 1921 г. в Берлин, Белый приступил к работе над самым расширенным

вариантом своих "Воспоминаний о Блоке", которые опубликовал в четырех

сборниках "Эпопея", выпущенных им в Берлине в 1922 - 1923 гг. "Воспоминания

о Блоке" из "Эпопеи" - большая книга, в которой история взаимоотношений

Блока и Белого воссоздана с максимальной широтой, с привлечением

многочисленных автобиографических и побочных мемуарных сведений, имеющих к

ней прямое или косвенное касательство; изложение материала доведено до 1912

года.

"Воспоминания о Блоке" [Ходасевич В. Ф. Некрополь, с. 91 - 92] явились

основой для работы Белого над большой мемуарной книгой "Начало века". Так

называемая "берлинская" редакция воспоминаний под этим заглавием,

создававшаяся в течение декабря 1922 г. и первой половины 1923 г., была, по

существу, расширенным вариантом только что завершенных "эпопейных"

воспоминаний, в котором фон взаимоотношений Блока и Белого был развернут в

масштабную, многофигурную фреску минувшей литературной эпохи. Работа над

этой мемуарной версией велась как бы по инерции, заданной "Воспоминаниями о

Блоке". В. Ф. Ходасевич, постоянно общавшийся с Белым в Берлине,

свидетельствует: "Случалось ему писать чуть не печатный лист в один день. Он

привозил с собою рукописи, днем писал, вечерами читал нам написанное. То

были воспоминания о Блоке, далеко перераставшие первоначальную тему и

становившиеся воспоминаниями о символистской эпохе вообще. Мы вместе

придумывали для них заглавие. Наконец, остановились на том, которое

предложила Н. Н. Берберова: "Начало века" .

"Берлинская" редакция "Начала века" по широте охвата материала,

тщательности воспроизведения пережитой эпохи, подробности и искусности

литературного портретирования не уступает позднейшей, "московской" редакции

"Начала века" и ее продолжению - "Между двух революций", а по степени

соответствия с исторической правдой и с внутренней логикой описываемых

явлений и событий выгодно отличается от мемуарной версии начала 1930-х гг.

Разумеется, в "берлинской" редакции "Начала века", как и в любом другом

сочинении Белого, доминирует надо всем авторский субъективный взгляд,

сказываются вызванные преходящими обстоятельствами перехлесты в тех или иных

интерпретациях и оценках (например, диссонирующие с общим стилем изложения

памфлетные интонации в характеристике Мережковских - прямое следствие

разрыва отношений с ними, некогда предельно близких и доверительных), но в

этой книге Белый еще стремится, реконструируя минувшее, оставаться равным

самому себе и называть все вещи своими именами; стремится он и к тому, чтобы

воскрешаемая им история символизма воспринималась как живая и действенная

история, а не как "музей-паноптикум" (заглавие 4-й главы "московской"

редакции "Начала века"). Отдельные фрагменты "берлинской" редакции "Начала

века" были напечатаны за границей [Беседа (Берлин), 1923, Љ 2; Современные

записки, кн. XVI (III) - XVII (IV). Париж, 1923. Фрагмент из этой мемуарной

версии в новейшее время опубликован С. Григорьянцем в "Вопросах литературы"

(1974, Љ 6, с. 214-245)], готовилась публикация всего текста книги. Однако в

Берлине издание этой мемуарной версии в свое время не осуществилось, а о

выходе ее в свет в Советской России, после возвращения Белого на родину в

октябре 1923 г., вопрос даже не поднимался: литературная ситуация,

определившаяся в ту пору, решительным образом не благоприятствовала

появлению подобных книг. По отношению к символизму тогда уже повсеместно

насаждались негативные оценки; воспоминания же Белого при этом оказались в

особо уязвимом и безнадежном положении.

Нередко полагают, что проработочная критика, огульно отрицавшая всю

прежнюю, дооктябрьскую литературу как "буржуазную", принимавшая все

непонятное и чуждое ей за враждебное "пролетарской культуре" и сыпавшая

политическими обвинениями по адресу писателей, осмеливавшихся сохранять

собственное творческое лицо, являлась уделом исключительно присяжных

идеологов РАПП. Между тем, у критиков подобного рода были веские основания

для самонадеянной убежденности в своем праве поучать и преследовать любых

писателей, к их синклиту не принадлежавших, поскольку почин подобным

литературным расправам подчас исходил от политических лидеров страны. В этом

отношении Белому суждено было стать одной из первых жертв: 1 октября 1922 г.

в "Правде" появилась статья Л. Д. Троцкого о его творчестве. Характеристика

писателю в ней была дана безапелляционная и совершенно недвусмысленная: "В

Белом межреволюционная (1905 - 1917), упадочная по настроениям и захвату,

утончавшаяся по технике, индивидуалистическая, символическая, мистическая

литература находит наиболее сгущенное свое выражение, и через Белого же она

громче всего расшибается об Октябрь. Белый верит в магию слов; об нем

позволительно сказать поэтому, что самый псевдоним его свидетельствует о его

противоположности революции, ибо самая боевая эпоха революции прошла в

борьбе красного с белым"; "Мечтатель" Белый - приземистый почвенник на

подкладке из помещичье-бюрократической традиции, только описывающий большие

круги вокруг себя самого. Сорванный с бытовой оси индивидуалист, Белый хочет

заменить собою весь мир; все построить из себя и через себя; открыть в себе

самом все заново, - а произведения его, при всем различии их художественных

ценностей, представляют собою неизменно поэтическую или спиритуалистическую

возгонку старого быта" [Троцкий Л. Д. Литература и революция. М., 1923, с.

34 - 36]. Особого внимания удостаивает Троцкий "Воспоминания о Блоке" из

"Эпопеи": эти мемуары, "поразительные по своей бессюжетной детальности и

произвольной психологической мозаичности - заставляют удесятеренно

почувствовать, до какой степени это люди другой эпохи, другого мира, прошлой

эпохи, невозвратного мира" [Там же, с. 35]. Заявляя, что ритмическая проза

Белого содержит "мнимые глубины" и являет собою "фетишизм слова", и

подразумевая последнюю фразу "Котика Летаева": "Во Христе умираем, чтоб в

Духе воскреснуть", - Троцкий выносит окончательный приговор: "Белый -

покойник, и ни в каком духе он не воскреснет" [Троцкий Л. Д. Литература и

революция. М., 1923, с. 36, 39, 40].

О времени своего возвращения на родину Белый вспоминает: "Знаю, что в

Москве после статьи обо мне Троцкого мне заповедано участие в журналах и

литер (атурно-) обществ (енная) деятельность"; [Белый Андрей. Ракурс к

дневнику. - ЦГАЛИ, ф. 53, оп. 1, ед. хр. 100, л. 116 об] "Я вернулся в свою

чмогилуь (...): в "могилу", в которую меня уложил Троцкий, за ним

последователи Троцкого, за ними: все критики и все "истинно живые" писатели"

[Белый Андрей. Почему я стал символистом и почему я не перестал им быть во

всех фазах моего идейного и художественного развития. Ann Arbor, 1982, с.

118]. Эту отлученность от современной литературной жизни Белый, привыкший к

кипучей и представительной деятельности, чтению лекций, выступлениям перед

аудиторией, оперативному участию в газетах и журналах, переживал очень

остро. Публичных выступлений у него стало значительно меньше, публикации в

периодике удавались лишь от случая к случаю, в их числе были и мемуарные

некрологические очерки "Валерий Брюсов" и "М. О. Гершензон", появившиеся в

журнале "Россия" в 1925 г. Если раньше Белый был постоянно окружен

писателями, друзьями, последователями, заинтересованными слушателями, то

теперь он все более болезненно ощущает одиночество. В связи со смертью

Гершензона Белый записывает: "...умер в Москве последний "старший друг":

больше мне в Москве не на кого опереться" [Белый Андрей. Ракурс к дневнику,

л. 121 об]. Обосноваться на постоянное жительство Белому удалось весной 1925

г. лишь в подмосковном поселке Кучино, и, хотя писатель не сетовал на это

затворничество, которое даже способствовало сосредоточению на творческой

работе, тем не менее удаленность от привычных центров культурной жизни

только усугубляла внутреннюю изоляцию. Правда, о творчестве Белого в печати

продолжали звучать не одни только негативные высказывания (в частности, в
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   65

Похожие:

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей Белый Между двух революций Воспоминания в 3-х книгах

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей Белый Начало века Воспоминания в 3-х книгах

Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconСеребряный голубь
Источник: Андрей Белый. Сочинения в двух томах. М.: Художественная литература, 1990. Том 1, стр. 377 -642
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconАндрей белый глава вторая
Как единорог ходил по его комнате. Потом А. Белый разослал знакомым карточки (визитные) будто бы от единорогов, силенов, etc. Сам...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconЛистая прошлого страницы
Это Мясниковский район Ростовской области. Прожив шесть столетий в Крыму и более двух столетий в России, потомки жителей древней...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconТацит Содержание
«Беседа об ораторах», «Агрикола», «Германия» и двух монументальных исторических трудов: «История» в 12 книгах (из которых до нас...
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах icon“ Англистика глазами молодых” Межвузовская конференция молодых ученых Самарский государственный университет
Харьковская А. А. Динамика методических парадигм в преподавании иностранных языков на рубеже столетий. (СамГУ)
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconСанкт-петербургский институт информатики и автоматизации
В течение первых двух столетий столичный статус города, высокий уровень
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconА. С. Пушкин в зеркале двух столетий
Князья, цари, императоры, регалии, карты, памятники культуры, хронология, генеалогия, анимация, видеофрагменты
Андрей Белый На рубеже двух столетий Воспоминания в 3-х книгах iconPedro Calderon de la Barca. Dramas Педро Кальдерон де ла Барка. Драмы. В двух
Педро Кальдерон де ла Барка. Драмы. В двух книгах. Книга первая Издание подготовили Н. И. Балашов, Д. Г. Макогоненко "Литературные...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница