Неоправданная поспешность




НазваниеНеоправданная поспешность
страница3/5
Дата09.11.2012
Размер0.61 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5

511

Бисоциация против диалектики


Особенно неприязненно новоявленный суверен на троне философии культуры относится к диалектико-материалис­тическому учению о процессе познания. Одно лишь упоми­нание о диалектике повергает его в такое состояние, по сравнению с которым «виттова пляска» Евгения Дюринга кажется легким недомоганием. Нет тех бранных слов и креп­ких выражений, которых бы Кестлер не употреблял в адрес диалектики. Самое удобопроизносимое сводится к тому, что диалектика есть якобы метод «произвольных поляризаций». Но это ругательство бьет мимо цели. Должно быть, наш знаток восточной и западной культуры проглотил чрезмер­ную дозу онтологических, структуралистских, системных, экзистенциалистских переложений, а точнее – искажений диалектики, которыми охотно потчуют публику многочис­ленные вульгаризаторы от философии. Здесь уже в который раз подтверждается меткость слов Маркса: «В своем рацио­нальном виде диалектика внушает буржуазии и ее доктри­нерам-идеологам лишь злобу и ужас».

Какой же новый путь в науке предлагает проложить . наш «философ культуры», чтобы обойти диалектику? Но­вейшим оружием против диалектики оказывается изобре­тенный Кестлером термин «бисоциация». Это словечко при­звано обозначать всякую процедуру разламывания того, что ранее было целым, и соединения осколков разбитого в но­вое целое. Какую бы человеческую деятельность ни взять: идет ли речь о травле анекдотов, вдохновенном творчестве поэта или о научном открытии – везде якобы действует принцип бисоциации. Из осколков разбитого старого созда­ется новое. Если учесть то, что, по Кестлеру, человеческое познание не есть отражение природной и социальной дей­ствительности, а заимствует свое содержание из некоего опы­та, приобретенного еще в период утробного развития, то ничего, кроме мистико-механистического толкования неко­торых особенностей человеческого творчества, за термином «бисоциация» не кроется. Ведь, согласно учению Кестлера, творящая личность пребывает не в обычном, всякому изве­стном природном и социальном мире, а в таинственном зер­кальном холле, где все зеркала повернуты лишь в сторону утробного опыта. И именно материал этого опыта разламы­вается и комбинируется в процессе творчества во все новые и новые химеры. Сходная точка зрения уже давно получила в философии название «гносеологического солипсизма». Неда­ром же Кестлер в молодости увлекался философией Э. Маха.

512

Отличие его теории творчества от философии Маха состоит в том, что у Маха «вещи» были комплексами обычных человеческих ощущений («комплексами элементов»), а у Кестлера они оказываются «бисоциациями» элементов ут­робного опыта. Кестлер действительно углубил теорию по­знания эмпириокритицизма. Только куда? Он создал новый вариант идеалистической гносеологии – теорию антиотра­жения, или шизофизиологический солипсизм. Если матери­алистическая диалектика есть теория развития, то теория «бисоциации» Кестлера – это апология бега на месте, мето­дология раскладывания пасьянсов.

Не может спасти Кестлера и использование им таких терминов, как «матрица», «код», «информация», «иерар­хия», «холон», «шоры» и «тайные шпоры». Весь этот кавалерийско-кибернетический жаргон играет жалкую роль цветастой попоны, прикрывающий нищету мысли Кестле­ра и его зоологическую ненависть в революционной идео­логии рабочего класса.

Солипсистские искания Кестлера фактически лежат в русле тех «либеральных», «демократических» методов борь­бы буржуазной интеллигенции с рабочими, к которым Ле­нин относил «усиление стремлений подновить и оживить религию для народа (как непосредственно, так и в посред­ственной форме развития идеалистической, кантианской и махистской философии)».


Хлорирование мозгов


Одержимой бредовой идеей о врожденной шизофренич­ности человеческого рода, мучимый кошмарными видения­ми будущего, которые якобы угрожают человечеству уста­новлением всемирного «тоталитарного режима», Кестлер неустанно ищет средства для сохранения мира «свободно­го предпринимательства». В нем он усматривает осуществ­ление мечты «о золотом веке». Естественно, главную угро­зу наконец-то обретенному раю на земле Кестлер видит в мировом коммунистическом движении. В соответствии со своим пониманием природы человека он ставит диагноз: коммунистическое движение – это разновидность массово­го психоза, а все коммунисты – исключительно шизофре­ники, попавшие под власть инстинкта интеграции. Диаг­ноз заболевания определяет средства лечения. Разрекла­мированный буржуазной прессой ревнитель свободы и демократии предлагает не более и не менее, как вычерк­нуть учения Маркса и Ленина из истории человеческой

513

культуры. Свободолюбивое сердце «суверена на троне фило­софии культуры», вероятно, заходится от счастья каждый раз, когда он читает сообщения о бесчинствах фашистских банд, оскверняющих места, связанные с памятью о создате­лях научной теории коммунизма. Ведь идеологическая про­грамма Кестлера списана у фашизма. Что же касается еще живущих носителей коммунистической идеологии, то на­дежды на их исцеление Кестлер возлагает на «науку». Оче­видно, на ту науку, в которой практиковались людоеды в белых халатах – врачи фашистских концлагерей. Он все­рьез обсуждает вопрос, что средство против «догмы» о не­примиримости классовых противоречий должна дать фар­макология и называет это средство «духовным стабилиза­тором», или «пилюлями интеграции». Ведь хлорируют же питьевую воду, так почему бы туда не подмешать и пилюли «духовного стабилизатора»? Кестлер разработал даже план распространения этих своих единоспасающих пилюль по всему свету. Сначала правительства стран «свободного мира» договариваются между собой, так сказать, заключают «пи­люльный» пакт против коммунизма. Потом на законном основании, но в принудительном порядке пичкают «пилю­лями интеграции» своих подданных, а затем обрушиваются всеми своими пилюлями на страны коммунистического мира.

У этого гуманного людоедства есть своя логика: соци­альные явления – классовая борьба, восстания, революции, войны – истолковывают как результат того или иного духов­ного настроя. Сознание, в свою очередь, выводят из биофи­зиологических структур мозга. Чтобы изменить социальную ситуацию требуют насильственного вмешательства в «приро­ду человека», произвести изменения в структуре мозга. И надеются, что воцарятся после этого мир и благолепие в человеках: наемные рабы будут безропотно трудиться, либе­ральные снобы безмятежно наслаждаться свободой и демок­ратией, а опусы Кестлера станут священными книгами. Нет бога превыше пилюли. Артур Кестлер – пророк ее.

Можно было бы истолковать фармакологические уп­ражнения фашиствующего «культурфюрера» как апологе­тику химического оружия массового уничтожения, но тог­да Кестлер должен помнить о Нюрнбергском процессе и о том, что народы, борющиеся против капиталистического рабства, на каждую пилюлю идеологов «тихой контррево­люции» найдут соответствующую антипилюлю.

Пока ученые мешкают с созданием пилюль интегра­ции, фармацевт от «философии культуры» одну за другой издает толстые наукоподобные книги – истинно антиком-

514

мунистические пилюли, предназначенные для «хлорирова­ния мозгов» внутринаучных и околонаучных обывателей, насмерть перепуганных громовыми раскатами классовых битв и потрясений середины XX века.


ЭХО ХОЛОДНОЙ ВОЙНЫ1


Духовная жизнь общества – это тоже безбрежный оке­ан. Как и всякий океан, водный или воздушный, он живет волнениями. Волны бывают разной высоты и силы: от гроз­ных цунами до мелкой ряби. Носителями волнений в при­родных океанах являются молекулы. Миллиарды живших и ныне здравствующих людей, поскольку они действуют, чувствуют, желают и мыслят, и есть молекулы океана ду­ховной жизни, творцы и носители цунами страстей, бурь желаний, идейных битв, ряби перестроек и мертвой зыби исторического безвременья.

Познакомившись с рассуждениями Жиля Делеза и Фе­ликса Гваттари («Академия», № 20) о безумствах французс­ких студентов в 1968 г., о безумии капитализма, да и всей человеческой истории, с их гипотезой вселенского «эдипиз­ма», я спросил себя: что это – новое открытие, предвещаю­щее бурю, или эхо отшумевших идейных битв, резонирова­ние по поводу дел давно ушедших дней? Нова ли обсуждае­мая ими идея: «все общества рациональны и иррациональны», так как в основании человеческого рассудка и связанной с ним рациональности залегают слои безумия, на которых они дрейфуют? Нет. Эта идея стара, как мир, который ее породил. Путь всегда пролегает в бездорожье; порядок воз­никает из хаоса; благая земная жизнь подперта муками подземного ада; вечно жив человек, смертию смерть поправ; бытие тождественно небытию; ничто не вечно и не ново под

————

1 Статья была опубликована в ростовском еженедельнике «Ака­демия», № 22,12.06.99-18.06.99, как отклик на напечатанное здесь ранее (№ 20, 28.05.99-04.06.99) интервью французского философа Жиля Делеза под заголовком «Особенности одного безумия». В нем говорилось о формирование новой имманентной формации репрес­сивного аппарата, «гнездящегося уже в изломах и трещинах пред­шествующих режимов». Истоком и сутью «репрессивно-производ­ственной системы», по Делезу, было и остается первоначальное на­копление. Только ныне, считает Делез, накапливается иной человеческий материал, homo dresser – человек дрессированный. Создаются также социальные машины, работающие в режиме рас­ширенного воспроизводства этих дрессированных гоминид.

515

луной – разве не звучит все это в народной мудрости, ми­фах, религиях и философиях? Противоречивая суть челове­ка выражена поэтом: «А он, мятежный, ищет бури, как будто в бурях есть покой». Проблема соотношения разума и безумия в деяниях и помыслах человека всегда была цен­тральной в европейской культуре: «верую, ибо абсурдно», «быть или не быть», «достаточно ли сумасшедшая идея, чтобы быть истинной», – вот в чем вопрос.

В европейской философии, особенно в эстетике, давно уже стала общим местом мысль о том, что разумный чело­век в сущности своей безумен. Об этом твердят нам Серван­тес, Эразм, Буало, Лихтенберг, Бейль, Шекспир, Дидро, Крылов, Пушкин, Достоевский. Еще И.А. Крылов пола­гал, что вышколенный рассудок лишь слуга сумасбродства. Для него самый просвещенный и рассудительный человек античности – философ Аристотель – есть персонификация безрассудства. По поводу образа жизни, поведения и сочи­нений Аристотеля он говорил: «Можно ли далее сего про­стереть безумие?». Он полагал, что и в его «просвещенный» век люди так же безумны, как и в древности.

Воззрения Делеза и Гваттари складывались под влия­нием неофрейдизма, трудов этнолога Лоренца и эссеиста Кестлера. При всей справедливости суждений Делеза о бе­зумии капитализма, совершенно неосновательными выг­лядят его упреки в адрес Маркса. Странно, но факт. Делез утверждает, что Маркс не вынес всестороннего «адекват­ного» суждения об иррациональности и безумии капита­лизма, так как был зачарован законами капиталистичес­кой системы производства. Такое может говорить только тот, кто не держал в руках Марксов «Капитал».

Любая страница трех томов «Капитала» содержит имен­но «адекватное» осуждение безумства капиталистического порабощения человека, высмеивание его апологетов и сико­фантов из числа вульгарных экономистов и лакействующих профессоров. Делез почему-то скрывает, что его гневные слова в адрес первых капиталистов есть воспроизведение в модер­нистской манере того, что писал Маркс. У Делеза: «Первые капиталисты похожи на хищных птиц. В засаде они под­жидали рабочих, продавливая их через изломы готовой реп­рессивно-производственной системы, как через мясорубку». В устах Делеза это не более, чем левая фраза.

Размышления Маркса о так называемом «первоначаль­ном накоплении» неизмеримо богаче и глубже. Он подверга­ет разоблачительной критике само это выражение. «Перво­начальное накопление» – это ложная басня о том, что капитал

516

возник как достаточно большая куча денег. При этом считалось неважным, как эта куча сооружалась: воровством, разбоем или вытряхиванием денег из чулка бережливой Аг­нессы. Особенно полюбилась вульгарным экономистам сказ­ка о бережливой кухарке. Выражение «первоначальное на­копление» маскирует и мистифицирует процесс возникнове­ния действительных предпосылок капитала: «освобождения» достаточно большой массы людей от частной собственности, денег и гарантий на жизнь, т.е. превращения их в голодран­цев, согласных продать свой труд за простой кусок хлеба и проживание в собачьей конуре. Капиталисты не использова­ли «готовую репрессивно-производственную систему», а сами были той мясорубкой, которая выжимала из бедняков и их детей пот и кровь для изготовления конечного продукта с этикетками «прибыль», «процент», «рента».

Маркс рассмотрел разные стороны этого процесса сумас­шедшей гонки: экономическую, политическую, правовую, нравственную, психологическую. Он описал тот «кровавый режим», который превратил крестьян и ремесленников в наемных рабочих; рассмотрел те формы насилия, при помо­щи которых люди превращались в поставленных вне зако­на пролетариев; указал на те высокогосударственные меры и правовые акты, которые были чисто полицейским спосо­бом усиления эксплуатации и накопления капитала. Под­водя итог именно разностороннего изучения этого процесса, Маркс писал: «Эта экспроприация вписана в летописи че­ловечества пламенеющим языком крови и огня». В запад­ной Европе этот период вместе с переходом в мануфактуру и машинное производство длился 400 лет. Он сопровождался гражданскими войнами, революциями, контрреволюциями, демографическими катастрофами, во время которых населе­ние Европы уменьшалось иногда на одну треть. Например, в Ирландии при неурожае картофеля, пищи бедняков (вспом­ните «Едоков картофеля» Ван-Гога), умерло два миллиона человек. Как свидетельствует лорд-канцлер Томас Мор, он же один из первых европейских утопистов-коммунистов, при Генрихе VIII в первой половине XVI века в Англии было казнено 72 тысячи обезземеленных крестьян, вынужденных добывать средства для пропитания воровством и разбоем. Томас Мор обозначил это формулой: «Овцы съели людей». Даже в 1825 г. в Шотландии на землях, принадлежавших 15 тысячам изгнанных с них крестьян, поселилась 131 ты­сяча овец. Лишенные всяких средств существования, люди дичают и становятся безнравственными, ненормальными существами. Так называемая рациональность и экономичность

517

капиталистов – это «беспощаднейшее расточение ра­бочей силы, хищничество и человекоубийство». Лондон­ские типографии, где трудились женщины и дети, даже в XIX веке сами англичане называли «бойнями». «Состоя­ние рабочих помещений превосходит все самое отврати­тельное, что могла породить фантазия наших романис­тов. Это – настоящий рабский труд, сопровождающийся ужасающим ростом случаев голодной смерти». Только в XIX веке европейскому рабочему движению удалось до­биться отмены законов, карающих тюремным заключени­ем за создание на предприятиях пролетарских организа­ций для борьбы с предпринимателями.

Весь смысл многотомного «Капитала» состоит в критике зачарованной прелестями капитализма политической эконо­мии, во всестороннем обосновании вывода: капитализм есть иррациональная фетишизированная форма общественного про­изводства, основанная на лицемерно прикрываемом порабо­щении человека. Капитализм имеет и психологическую по­доплеку: ведь капитал растет и жиреет, паразитируя на же­лании каждого из участников этой безумной игры выйти в Рокфеллеры. Маркс также установил, что коммунизм в его реальных начальных формах есть лишь доведение до абсо­люта принципа частной собственности, когда единственным собственником всего богатства общественных производитель­ных сил и представителем интересов всех участников обще­ственного производства оказывается государство. В этом ис­торическом и преходящем моменте совпадения общества с государством как организацией силы есть и свое сумасше­ствие, и свой трагикомизм, особенно в тех случаях, когда во главе государства оказываются деятели, действующие по прин­ципу: «хотели как лучше, а получилось как всегда». «Как всегда» было в истории общества тем, что желания одних приходили в столкновение с желаниями других, а в резуль­тате страдали и гибли люди, лилась кровь.

Предлагают ли Делез и Гваттари какой-либо путь в обход этого сумасшествия? Нет. Они увлеченно обсуждают давно поседевшую идею, согласно которой, противоречие «разум – безумие» коренится в «феномене желания». Сно­ва конструируется всеобъемлющая, но бесплодная фило­софская система на основе принципа «все есть желание». Капитализм, коммунизм, фашизм, анархизм, троцкизм, сталинизм, производство, экономика, деньги, рабочая сила, новые рынки и т.д. – все есть пересечение потоков жела­ний. Все персонажи этого постмодернистского трепа – ста­рушки из XVIII в., переодетые в модные платья от Делеза.

518

Руссоист и якобинец Наполеон в свое время реальными репрессивными действиями разрушил воздушный замок Разу­ма, возведенный просветителями. На его развалинах выросло не только дерево гегелевской диалектики, но и вьющиеся лозы скептицизма и иррационализма. То, что предлагают внима­нию читателей обсуждаемые авторы, есть, говоря их же сло­вами, плод «импотентной спонтанности». Это, конечно же, не цунами, а лишь эхо минувшей холодной войны.

1   2   3   4   5

Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница