Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.)




НазваниеСпецифика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.)
страница3/5
Дата30.10.2012
Размер0.77 Mb.
ТипАвтореферат
1   2   3   4   5
разделе 3.2 «И. С. Тургенев: поэт “Вечной Женственности» рассматриваются особенности представлений о личности и творчества Тургенева, воплотившихся в критике Мережковского русского периода.

В рецепции Мережковского Тургенев воплощает в своем творчестве некоторые онтологические начала, антитетичные тем, которые составляют ядро поэтической философии Пушкина. По сравнению с цельным Пушкиным, подготовившим «возможность грядущего примирения» «правды» христианства и язычества, Тургенев для Мережковского оказывается менее «европейцем», менее «язычником». И в этом – его ущербность, по сравнению с великим предшественником. Более того, Тургенев, по мысли критика-символиста, утрачивает и пушкинскую «мужественность» мировосприятия.

Мережковский не всегда логичен и последователен в своих размышлениях о специфике творчества Тургенева. Особой противоречивостью и динамикой отличаются его размышления о «религиозности» писателя. Однако к 1908 году Мережковский укрепляется во мнении, что софийные переживания, восходящим к народной духовности, неизбежно стали для писателя своеобразным «мостом», ведущим к истинному, «вселенскому» Христу. В эссе «Тургенев» (1909) Мережковский уподобляет творчество писателя чудодейственному «лекарству», способному исцелить Россию от революционного и религиозного максимализма. Критик называет Тургенева единственным после Пушкина «гением меры», «гением культуры», которую он точно определяет как «измерение, накопление и сохранение ценностей». Мережковский выражает уверенность в спасительной, жизнетворческой силе тургеневского слова и потому совершенно свободно проецирует критические высказывания на сферу современного общественного развития. В философском подтексте эссе «Тургенев» слышатся не только отзвуки идей В. Соловьева, сформулированных, в частности, в статье «Смысл любви», но и отголоски полемики с В. Розановым как пророком особой религии пола. В той или иной мере опыт софиологической интерпретации творчества Тургенева, предложенный Мережковским (в таких работах, как «О причинах упадка…», «Тургенев», «Поэт Вечной женственности»), будут учитывать некоторые современники критика-символиста: П. Перцов, Г. Чулков, К. Бальмонт, И. Анненский, Б. Зайцев.

Новаторство и достижения Тургенева Мережковский связывает с утверждением в творчестве писателя импрессионистических приемов поэтики, с обогащением моделей мистико-фантастической образности. Как теоретик «новой литературы», критик ценит вклад Тургенева в процесс развития традиции «малых жанров», позволяющих уйти от растянутости романов «на общественные темы», характерных для авторов-реалистов ХIХ века. Мережковский уверен, что емкие, гибкие и лаконичные формы художественного повествования, усовершенствованные Тургеневым, дадут мощный импульс движения «новой словесности». Умение Тургенева вместить большие смыслы в малые объемы, выразившееся в рассказах и в «Стихотворениях в прозе», с точки зрения Мережковского, роднит Тургенева с его последователем Чеховым. Тургенев и Чехов, предсказавшие сближение и взаимодействие поэзии и прозы, воспринимаются критиком как предшественники поэтики символистов.

Пушкин и Тургенев в рецепции критика-символиста оказываются близкими не только как «вечные спутники», но и как «писатели-созерцатели». Этот вывод критика о природе дарования названных авторов вполне точен и правомерен. Однако его дальнейшая интерпретация достаточно сомнительна, так как подчинена субъективно понятой «сверхзадаче» строительства «нового» христианства. Эстетическое и религиозное «созерцание» оцениваются основоположником русского символизма как более ранняя и менее зрелая в духовном плане стадия исторического развития литературы и религии по сравнению с этапом «действия», или «прагматики». По мнению Мережковского и его творческой союзницы Гиппиус, концептуально артикулировавшей и расшифровывающей многие идеи своего супруга, «писатели-созерцатели» способны пережить только неподвижность вырванного из цепи жизни мгновенья, но они «не творят жизни».


В главе 4 «Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский в рецепции Мережковского: “второй апокалипсис” русской литературы» исследуются особенности восприятия и механизмы интерпретации критиком-символистом жизни, творчества, религии Толстого и Достоевского. Этих великих писателей Мережковский называет «двумя расходящимися ветвями» единого «ствола» русской литературы ХIХ века. Их наследие характеризуется Мережковским и как антитеза духовной гармонии Пушкина, и как путь к ее развитию и восстановлению на совершенно новых основаниях. В данной главе показано, что центральный смысловой «узел» концепции развития русской литературы ХIХ века, разработанной основоположником русского символизма, базируется на постижении феноменов Л. Толстого и Достоевского. Параллель «Л. Толстой – Достоевский» – сквозная в критике Мережковского русского периода.

В разделе 4.1 «Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский как предтечи “новой” литературы» рассматривается система оценок творчества названных писателей, сложившаяся в критических статьях Мережковского 90-х годов.

В данном разделе доказывается, что Мережковский внес значительный вклад во «второе открытие» Достоевского, произошедшее в эпоху Серебряного века. Для него так же, как для В. Розанова, И. Анненского, А. Волынского, Н. Бердяева, Вяч. Иванова, С. Булгакова, М. Волошина, характерно отношение к Достоевскому как к «спутнику», который сопровождает читателя по открытым им самим психологическим и духовным «лабиринтам» личности. Восприятие Мережковским Достоевского как исследователя предельных, «пограничных ситуаций» предсказывает «экзистенциалистское» прочтение творчества писателя.

Уже в литературно-критических работах 90-х годов Мережковский приходит к открытию ряда ключевых особенностей поэтики Достоевского. Критик проясняет, в чем состоит новаторство Достоевского в области психологического анализа, ярко показывает специфику использования автором «Преступления и наказания» приема контраста, который позволяет усилить трагический эффект в повествовании. Мережковский виртуозно раскрывает художественный смысл ряда композиционных сцеплений образов, выстраивающих художественный мир Достоевского. Он закладывает фундамент для исследования поэтики «сновидений» Достоевского, развернутого затем в отечественной критике и литературоведении; намечает ряд перспективных подходов к осмыслению художественно-философской транскрипции «петербургского текста», предложенной писателем.

В своей ранней статье «Достоевский» Мережковский высказывает весьма глубокую мысль о сложной жанровой природе романа «Преступление и наказание», увидев его содержательное и формальное сходство с античной трагедией. Критик-символист выстраивает основы для целого направления исследования произведений Достоевского, выявлявшего в них эстетический потенциал драматической формы. Он намечает эвристическую концепцию «романа-трагедии», впоследствии активно разрабатываемую Вяч. Ивановым, а также М. Волошиным и С. Булгаковым. Мережковский ценит отсутствие в романе Достоевского «Преступление и наказание» морализирующей, «монологизирующей» тенденции. Критику важно, что в отличие от Толстого, позволяющего себе «высокомерие проповедника», Достоевский не дает однозначной, дидактичной оценки своих героев. Новаторство Мережковского-исследователя заключается в том, что он уже намечает контуры понятий «монологического» и «диалогического» сознаний, обретающих более глубокое смысловое наполнение в статье «Лев Толстой и революция» и впоследствии взятых на вооружение теоретическим литературоведением ХХ и ХХI веков.

«Полифонизм» романного мышления Достоевского своеобразно преломляется и в критических «отражениях» Мережковского. Он влияет на форму выражения мысли интерпретатора, вживающегося в художественный мир автора «Преступления и наказания», требует от него использования в критическом тексте специфичных элементов поэтики. В многочисленных взволнованных риторических вопросах, часто используемых Мережковским в работах о Достоевском, запечатлены сомнения и искания критика, который, с одной стороны, сопереживает страданиям персонажей романа, а с другой стороны, – выступает «сотворцом» писателя, не поставившего точку в разгадывании тайны человеческой души. Усиление лирического начала в литературно-критических статьях Мережковского 90-х годов вполне соответствует теоретическому обоснованию метода субъективно-художественной критики, представленному не только в трактате «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы», но и в предисловии к книге «Вечные спутники», в статье «Сервантес», входящей в названный цикл. В указанных работах автор высказал одну из самых своих заветных мыслей, которая впоследствии выступала в его критике в разных вариациях. Это – мысль о колоссальных познавательных возможностях эстетических эмоций («любви»), в противоположность рационально-аналитическому подходу к художественным произведениям. В такой постановке вопроса Мережковский выступал как предшественник М. М. Бахтина, который тоже характеризовал эстетическое сознание как «любящее и полагающее ценность»21.

В разделе 4.2 «Л. Н. Толстой и Ф. М. Достоевский: пророки или несостоявшиеся апостолы “нового христианства”?» анализируется проблематика и поэтика критического исследования Мережковского «Л. Толстой и Достоевский». Подчеркивается, что эта книга имела огромное влияние не только на дальнейшее изучение жизни и творчества великих писателей, но и на развитие критики ХХ столетия.

В процессе исследования Мережковский не просто соотносит, но соединяет «жизнь», «творчество», «религию» Толстого и Достоевского в одно нерасторжимое целое. Объективно Мережковский вслед за В. Соловьевым («Судьба Пушкина», «Лермонтов») исходит из требования единства творческой личности, преодолевающей антагонизм между «человеком» и «художником». Для того, чтобы постичь феномены Толстого и Достоевского, Мережковский использует широчайший контекст русской и мировой культуры. Он рассматривает творческую деятельность писателей как часть духовной жизни человечества в целом. Композицию книги Мережковского во многом определяют принципы лейтмотива и контрапункта, создающие своеобразный аналог музыкального мышления. Подчинение фундаментального труда «религиознотворческому» заданию часто мешает литературоведам увидеть и адекватно оценить огромный вклад Мережковского в развитие отечественной критики. В книге «Л. Толстой и Достоевский» автор использует разные критические методы, в том числе и элементы объективно-научного анализа, опираясь на достижения предшественников и намечая новые стратегии исследования.

В первой части первого тома ведущим оказывается биографический метод, позволяющий понять психологию творчества Толстого и Достоевского. Мережковский, подобно своему современнику В. Розанову, находит в произведениях Толстого, как и в творениях Достоевского, глубоко исповедальную основу. Реконструируя жизнь Толстого, Мережковский создает миф личности писателя. Как к равноценным биографическим источникам он обращается и к художественным произведениям, и к документальным материалам. Образ Толстого-человека складывается из представлений, почерпнутых критиком не только из дневников писателя, его переписки, воспоминаний современников, из «Исповеди», но и из многих его художественных творений. Предметом исследования критика становится не «внешняя», а «внутренняя жизнь» гения, которая оказывается насыщенной противоречиями. Одно из главных трагических противоречий Толстого Мережковский обнаруживает в «несоответствии» между сознательной и бессознательной стороной его духовного развития. Критик приходит к выводу, что сознание Толстого апеллирует к христианским ценностям, в то время как его душа – «урожденная язычница». В самой природе Толстого-человека Мережковский видит неосознаваемую писателем языческую привязанность к земле, поклонение плоти. Критик-проповедник противопоставляет жизненному поведению Толстого поступки «христианских подвижников прошлых веков», порвавших все человеческие связи с семьей и имуществом, уводящие их от Христа.

У Д. С. Мережковского, как и у многих творцов Серебряного века, наблюдается глобальное воздействие Апокалипсиса и на содержательную, и на формальную стороны его творческого мышления. Во многом от ориентации на Апокалипсис идет и особый максимализм суждений и требований Мережковского-критика, который всегда предпочитает метафизические, исторические, эстетические, психологические «концы» и «начала», «вершины» и «бездны». «Дьявольское», согласно представлениям Мережковского, проявляется в отсутствии четкой религиозно-нравственной позиции, в боязни «последних» пределов и крайностей.

В личности Толстого Мережковский находит огромное множество психологических проявлений и нюансов. Постоянно меняется не только вектор оценок, но и спектр интонаций интерпретатора. Критик не только строго судит, но и с воодушевлением защищает, оправдывает Толстого. Трагедия Толстого расценивается автором книги как общая трагедия переходного времени. В признаниях толстовской «Исповеди» критик прозревает духовное сиротство, страдания своего поколения, не имеющего родной Церкви и напоминающего «жалкого птенца, который выпал из гнезда». Но истинной «Матерью-Церковью», с точки зрения Мережковского, может стать только новая, будущая вселенская, «всечеловеческая» Церковь. Жизнь Достоевского трактуется критиком как полная противоположность жизни Толстого. Но при этом в «текстах жизни» Толстого и Достоевского Мережковский не видит гармонии, носителем которой был родоначальник русского Возрождения Пушкин. У Толстого плоть перевешивает дух, у Достоевского – дух преобладает над плотью.

В части «Творчество Л. Толстого и Достоевского» Мережковский во многом реализует себя как достойный продолжатель традиций эстетической критики. Раскрывая особенности художественной формы произведений Толстого и Достоевского, автор делает множество глубоких, незаурядных открытий. Мережковский очень тонко и скрупулезно анализирует способы создания портретной характеристики, характерные для прозы Толстого. Он выявляет множество ярких внешних деталей, «телесных примет» персонажей, акцентированных писателем, неоднократно им повторяемых и в контексте художественного целого создающих сложную, целостную картину.

Мережковский приводит огромное количество примеров, анализирует и обобщает обширнейший материал, чтобы прийти к выводу о том, что Толстой-художник обладает уникальным даром, который можно назвать «ясновидением плоти». Автору «Войны и мира» критик приписывает особое сакральное знание и понимание «языка телодвижений», с помощью которого можно выразить то, чего «нельзя сказать никакими словами», и который обладает иногда большею силою внушения. Мережковский высказывает ряд заслуживающих внимания соображений, касающихся проблемы соотношения «вербального» и «невербального» речевого поведения. При этом автор исследования прибегает к инструментарию психологической критики. Мережковский вполне оправданно полагает, что художественное слово Толстого обладает огромной силой суггестии и активизирует в психике читателей особые рецептивно-функциональные механизмы, расшифровывающие и воспроизводящие «язык тела» персонажей. Критик-психолог достаточно точно описывает специфическое действие закона эмпатии, разрушающего границы между героями и читателями.

Критик выявляет своеобразную «обратную симметрию» художественных приемов, задействованных Толстым и Достоевским, «тайновидцем плоти» и «тайновидцем духа». Мережковский приходит к выводу, что Достоевский идет к постижению человека путем, противоположным Толстому: «от внутреннего <…> к внешнему, от душевного – к телесному»22.

Критические оценки, суждения об особенностях интерпретации Достоевским темы исторического пути России, анализ ряда художественных приемов, вошедших в арсенал «петербургской поэтики» прозаика, впоследствии трансформируются в нарративные элементы и обретут собственно художественное воплощение в мышлении Мережковского – автора историософских трилогий. Это относится, например, к феномену двойничества, реализованного в творчестве Достоевского. Указанный феномен сначала скрупулезно рассмотрен Мережковским-критиком, а затем – творчески освоен и отчасти пересоздан Мережковским-художником (романы «Петр и Алексей», «14 декабря» и др.).

Автор исследования делает масштабные обобщения, которые явно восходят к теургическим чаяниям В. Соловьева. Мережковский также вполне убедительно соотносит творческие достижения Толстого и Достоевского с процессом движения мирового искусства, то отделяющегося от религии, то вступающего с ней в новые взаимоотношения. Но, в отличие от Соловьева, Мережковский особое внимание уделяет эпохе итальянского Возрождения. Он полагает, что именно тогда в творчестве Леонардо и Микеланджело возникли приметы новых связей искусства и религии, предвещающие духовное преображение человечества. Размышления критика о духовных исканиях итальянского Возрождения явно «рифмуются» с концепцией романа Мережковского «Леонардо да Винчи».

По мнению критика, путем Микеланджело, который посредством живописи и скульптуры постигал «бездну плоти», следовал Л. Толстой, творческие же искания Леонардо да Винчи продолжил «тайновидец духа» Достоевский. Пути писателей, делает вывод Мережковский, не только отталкиваются, но и притягиваются. Толстой – стремится к «одухотворению плоти», Достоевский – к «воплощению духа». И это схождение, по мнению критика-пророка, предвещает «второе», «русское и всемирное Возрождение», призванное разрешить роковое противоречие «духа» и «плоти», с которым не справилось погибшее «первое Возрождение».

Во втором томе исследования «Л. Толстой и Достоевский» в центре внимания Мережковского оказываются типы религиозного «сознания» и «ясновидения» великих писателей. Многие высказывания критика в этой части книги мотивированы его непосредственной реакцией на отлучение Л. Толстого от церкви. Мережковский вновь воспроизводит и акцентирует высказанную еще в трактате «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» мысль о неравноценности, «несогласованности» бессознательного творчества Толстого-художника и его сознательной деятельности проповедника. Художественные открытия Толстого по-прежнему оцениваются Мережковским как антитеза его сознательным убеждениям. Критик отказывает Толстому-мыслителю в праве быть духовным «учителем» своих современников. Отрицание Толстым института церкви, пренебрежительное отношение к самой идее обряда оценивается Мережковским как путь в исторический тупик, как уничтожение нации. Критик видит в разрыве Толстого с церковью продолжение «послепетровского» разрушения религиозных основ жизни России.

Другой пункт разногласий Мережковского с Толстым-проповедником вызван тем, что писатель сознательно привержен к «историческому», «аскетическому христианству». Автор исследования заявляет о том, что историческое христианство исказило учение Христа и тем самым ввело в заблуждение человечество. Претендуя на новое, «истинное», толкование Евангелия, Мережковский дерзко берет на себя роль «духовного учителя» современников, в которой он отказал Толстому.

Сравнивая «религию Толстого» и «религию Достоевского», Мережковский все же склоняется к тому, чтобы в определенном аспекте отдать предпочтение последней. Представления Толстого о христианстве Мережковский считает более ущербными, неполными, поскольку они сложились вне «символического» гнозиса. Зато о «символической» природе религиозных воззрений Достоевского автор исследования отзывается одобрительно. С точки зрения Мережковского, Достоевский приближается к новой религии в большей степени в «ясновидении», в художественном творчестве, нежели в сознании. В образном мышлении Достоевского, в отличие от Толстого, критик видит предчувствие чаемого слияния ликов Богородицы и Матери Сырой Земли, которое объявляет одной из самых глубоких религиозных интуиций писателя. Согласно религиозному проекту Мережковского, Достоевский и Толстой вполне могли стать «великими апостолами» «нового христианства». Так, Толстому критиком отводилась возможная миссия Савла, ставшего Павлом. Толстой и Достоевский, как русские пророки «нового приближения ко Христу», в восприятии Мережковского, парадоксально перекликаются с Ницше, воплощавшем взлет и провидческий дар европейской культуры. Все три гения совпали, с точки зрения критика-символиста, в предсказании конца всемирной истории.

В своем движении к предельным художественным высотам Толстой и Достоевский, по мнению Мережковского, неизбежно «сомкнулись» с Пушкиным. От 30-х до 80-х годов ХIХ века, от «Евгения Онегина» до «Анны Карениной» и «Братьев Карамазовых», подчеркивает критик, русская литература развивалась с колоссальным ускорением. Автор исследования считает, что «по внезапному раскрытию и даже “взрыву” духовных сил» феномену русской литературы этого периода можно найти две аналогии в истории мирового искусства. Это – расцвет греческой трагедии в несколько десятилетий и художественные достижения живописи Итальянского Возрождения от 70-х годов ХV до 20-х ХVI века: от “Весны” Боттичелли до “Преображения” Рафаэля. Уникальный взлет русской литературы, начавшийся с Пушкина и завершившийся Толстым и Достоевским, по мнению критика, отражает путь развития национального самосознания. Он свидетельствует о том, что за 50 лет Россия пережила «три тысячелетия западноевропейского человечества». Данный вывод Мережковского весьма продуктивен и точен. Он предвосхищает изыскания современной отечественной науки.

Но Толстой и Достоевский, считает Мережковский, не смогли переступить роковой рубеж, который совпал с апогеем их литературного творчества. Автор исследования утверждает, что для Толстого таким рубежом и одновременно вершиной художественных и религиозных исканий стал роман «Анна Каренина», для Достоевского – «Братья Карамазовы». При этом противоположными и в то же время подобными путями и Толстой, и Достоевский смогли дойти до такой стадии духовного развития, которую Мережковский определяет как «религиозное созерцание», но не перешли к следующему этапу – «новому религиозному действию». При этом текст «религиозно-художественный», по концепции критика, подчинил себе и «текст жизни» гениальных писателей.

Книга «Л. Толстой и Достоевский», как и другие литературно-критические работы Мережковского, создается под знаком авторефлексии, на путях творческой самоидентификации и духовной самопроверки. Критик призывает своих соратников по символизму победить «последний бесовский соблазн» их времени, разобраться в своих духовных устремлениях. Беспощадный самоанализ, по мнению Мережковского, поможет его собратьям по творческому направлению не смешивать «символизм» с «декадентством». Уровень современной литературы автор исследования в целом оценивает критически. Но в «обмелении» отечественной словесности конца ХIХ – начала ХХ века мысль критика высвечивает и вполне закономерный финал, который чреват новым началом, прорывом к иным, более совершенным проявлениям духовной жизни человечества. Мережковский настаивает на том, что духовные искания «новых писателей», часто называемых современниками «декадентами», имеют глубоко национальную природу. Эти искания, по его мнению, отличаются свойственным русскому сознанию максимализмом, тягой к апокалиптическим предчувствиям. Духовное задание современных писателей Мережковский связывает с необходимостью преодолеть соблазны «бесконечной середины», то есть отказаться от идеи «бесконечного прогресса», которую критик оценивает как наваждение «дьявола».

В разделе 4.3. «Л. Н. Толстой и Ф. МДостоевский в свете тайны трех: роль идеи религиозной общественности в эволюции критических оценок Д. С. Мережковского» доказывается, что последующие работы критика, созданные после 1905 года, далеки от исследования «Л. Толстой и Достоевский» по широте охвата материала и по глубине проникновения в «тайны» творчества художников.

После 1905 года происходит отчетливый поворот Мережковского в сторону религиозной публицистики. В это время философская концепция критика-символиста дополняется новым компонентом: помимо религиозной тайны личности («тайна одного»), тайны пола («тайны двух») создателя «нового христианства» начинает интересовать тайна общественности («тайна трех»). Мережковский декларирует новый вариант «последнего соединения»: он призывает к синтезу «революции» и «религии».

В русле идеала «религиозной революции» осмысляется теперь Мережковским и полярность Толстого и Достоевского. В статье «Революция и религия» критик практически не обращается к эстетическому анализу произведений великих писателей, не характеризует особенности их поэтики. Он не выявляет и биографические истоки творчества Толстого и Достоевского. Критика Мережковского словно попадает в «воронку» религиозной публицистики. В этой работе Мережковский провозглашает необходимость «соединения» «религиозной анархии» Толстого с «теократией» Достоевского. Это «соединение», по концепции создателя «нового христианства», представляет собой особый вариант синтеза двух «вечно сталкивающихся и борющихся потоков религиозной стихии»: «гностицизма и прагматизма, созерцательности и действенности». Это «соединение», не осуществившееся в творчестве классиков Толстого и Достоевского, не воплотившееся в предчувствиях В. Соловьева, как настойчиво подчеркивает Мережковский, наследуется писателями-декадентами.

Причем вера критика в духовный потенциал представителей «новой литературы» с течением времени явно возрастает. В статье «Революция и религия» уже нет «самоуничижения» и самокритики, которые окрашивали размышления основоположника русского символизма о творческих возможностях и художественном уровне творчества современных писателей в трактате «О причинах упадка…» и в книге «Л. Толстой и Достоевский». Отныне Мережковский еще более решительно отстаивает право «декадентов» на новаторство, своеобразный «религиозный» эксперимент и в литературе, и в жизни. Эталоном жизнетворчества, имеющего «новый» религиозный смысл и еще не достигнутого ни Л. Толстым, ни Достоевским, автор статьи «Революция и религия» считает судьбу бывшего поэта-декадента А. Добролюбова. В статье Мережковского «Пророк русской революции», завершающей книгу «Не мир, но меч», отчетливо заметен «публицистический» уклон: ярко выражено стремление Мережковского проецировать мировоззрение Достоевского не только на собственные религиозно-философские искания, но и на трагические впечатления от происходящих событий в социальной жизни России. Радикальный поворот во взглядах критика во многом объясняется потрясением, которое он испытал, наблюдая события 9 января 1905 года. По Мережковскому, именно Достоевский в определенном смысле стал источником радикализации религиозного сознания современной интеллигенции.

В статье «Пророк русской революции» (1906) Мережковский весьма категоричен и более конкретен в своих жизнетворческих установках, направленных, по сути, на разрушение государственности, которое он воспринимает в религиозном ключе, как выход в Апокалипсис. Истолкование фрагментов из «Дневника писателя» в этой работе теснит рецепцию собственно художественного творчества писателя. Отправной точкой в процессе формирования критической концепции Мережковского в данной статье становится анализ рассказа Ф. М. Достоевского «Мужик Марей», первоначально опубликованного в «Дневнике писателя» и во многом иллюстрирующего «почвенные» чаяния его автора. Критик интерпретирует образ мужика Марея с позиции «нового христианства». Духовная сущность Марея открывается критику через антитетичные образы былинных богатырей: Микулы Селяниновича и Святогора, – символизирующих в народном сознании силу «земли» и силу «неба». Синтез «земного» и «небесного» в данной статье, как и в других работах, вошедших в состав книги «Не мир, но меч», дополняется образно разработанной идеей «религиозной революции». Активное, действенное, воинственное начало мужика Марея, олицетворяющего «русский “народ-богоносец”», критик-мифотворец раскрывает через облик Св. Егория. Легенда о Св. Егории активно осваивалась писателями конца ХIХ – начала ХХ веков в контексте «религиеведения» эпохи (поэма «Св. Георгий» М. Кузмина, стихотворение «Сказка» Б. Пастернака, прозаическая «Повесть о Светомире царевиче» Вяч. Иванова). Мережковский, в отличие от своих современников, принимает фольклорную рецепцию образа – «Егорий». Его интерпретация символа Св. Егория перекликается с русскими духовными стихами: в некоторых из них герой предстает «сыном Софии Премудрой, царствующей “во граде Иерусалиме”», оказываясь воинственным проповедником истинной веры. Мережковский заявляет, что созданный Достоевским образ мужика Марея воплотил только идеал «народного, мужичьего христианства», а не современное православие, как полагал писатель.

Радикализация общественного сознания социально обострила взгляд критика на писателей и вместе с тем значительно сузила своим обличительным акцентом выработанную прежде концепцию жизни и творчества Л. Толстого и Достоевского. При этом в известной мере произошло сближение метода Мережковского с традициями критических систем, определяющихся достаточно жесткой идеологической нормативностью. Критическая рецепция Мережковского в некотором смысле генетически и типологически пересеклась с опытом «реальной» критики Добролюбова и Чернышевского; подходом к анализу литературных явлений, характерному для славянофилов; с религиозно-философской интерпретацией произведений словесного искусства, свойственной В. Соловьеву.

1   2   3   4   5

Похожие:

Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconПрограмма дисциплины дпп. Ф. 12 История русской литературы (вторая половина XIX в.) Цели и задачи дисциплины Курс «История русской литературы (вторая половина ХIХ века)»
Хiх века, но и обратиться к выявлению типологических схождений и творческих связей русской и европейской литератур и культур
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) icon«Обзор русской литературы 2 половины ХIХ века»
Общественно-политическая и культурно-историческая ситуация в России второй половины ХIХ века
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconПрограмма дисциплины дпп. 03. 1 Русская литература (вторая половина XIX в.) Цели и задачи дисциплины Курс «История русской литературы (вторая половина ХIХ века)»
Хiх века, но и обратиться к выявлению типологических схождений и творческих связей русской и европейской литератур и культур
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconPeaaine
Специфика русской литературы XX века. Понятие «серебряного века» в русской литературе. Возникновение модернизма
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconРомантизм как миросозерцание и символ европейской философии первой трети ХIХ века
Романтическое движение как внутренне-целостное умонастроение нового поколения европейских мыслителей начала ХIХ века. Эстетическо-философские...
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconПрограмма дисциплины дпп. Ф. 12 История русской литературы (ч. 7) Пояснительная записка Курс «История русской литературы 1940 1990-х годов ХХ века»
Курс «История русской литературы 1940 – 1990-х годов ХХ века» предполагает изучение русской литературы как процесса, обусловленного...
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) icon«Томский государственный педагогический университет» (тгпу) программа дисциплины
В истории русской литературы особую эстетическую и этическую значимость имеет литература начала и середины ХIХ века. При ее изучении...
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) icon«Томский государственный педагогический университет» (тгпу) программа дисциплины
В истории русской литературы особую эстетическую и этическую значимость имеет литература начала и середины ХIХ века. При ее изучении...
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) icon«Томский государственный педагогический университет» (тгпу) программа дисциплины
В истории русской литературы особую эстетическую и этическую значимость имеет литература начала и середины ХIХ века. При ее изучении...
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconПрограмма курса «история русской литературы» (Х х1Х вв.) Автор ст преподаватель Петровицкая Ирина Викторовна Введени е
Х1Х в. В нем освещаются древнерусская литература (X xvii вв.), литература XVIII века, основное внимание уделено русской литературе...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница