Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.)




НазваниеСпецифика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.)
страница2/5
Дата30.10.2012
Размер0.77 Mb.
ТипАвтореферат
1   2   3   4   5
глава 2 «Мережковский-критик в диалоге с писателями-современниками. Поиск “новой” литературы и религии» посвящена рассмотрению рецепции Мережковским феноменов Чехова и Г. Успенского, завершающих ХIХ век. В разделе 2.1 «Перед загадкой А. П. Чехова. Чехов и чеховщина”» прослеживается, как и почему менялась концепция творчества Чехова в критике Мережковского (на материале работ 1880–1914 гг.), характеризуются особенности его критического метода и стиля.

Мережковский начал свое осмысление русской классики с освоения творчества А. П. Чехова. Под покровительством А. Н. Плещеева он напечатал в журнале «Северный вестник» свою статью «Старый вопрос по поводу нового таланта» (1888). При этом Мережковский решительно дистанцировался от системы критических координат народников (Н. К. Михайловского, прежде всего) и попытался преодолеть крайности позиций «эстетиков» и «утилитаристов», спор которых был ключевым противоречием, стимулировавшим развитие русской литературы ХIХ столетия. Статья Мережковского «Старый вопрос по поводу нового таланта» стала началом радикальной перемены эстетической программы «Северного вестника», привела к резкому ослаблению позиций и даже вытеснению из этого журнала критиков народнической ориентации. В этой статье Мережковский стремился поставить творчество прозаика в контекст русской литературы, установив его родственные связи с Л. Толстым, Г. Успенским, Тургеневым. Молодой критик чутко уловил тонкую игру нюансов, на которой держалась образная палитра Чехова.

Чехов оценивается Мережковским как тонкий стилист, утвердивший в прозе элементы «музыкальности», импрессионизма и тем самым сделавший ее более поэтичной. В рассуждениях Мережковского уже предвосхищался культ «музыки» и «музыкальности», характерный для русского символизма в целом. По линии «музыкальности» критик сблизил прозу Чехова со «Стихотворениями в прозе» Тургенева и Бодлера, с ритмической прозой Мопассана, Эдгара По, Гофмана и других зарубежных авторов. За поиском параллелей между особенностями поэтики Чехова и художественными исканиями некоторых представителей западноевропейской литературы стояло стремление Мережковского подчеркнуть, что значение дарования Чехова выходит за рамки национальной культуры. Тем самым Мережковский предсказал мировое признание творчества Чехова. В трактате «О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы» отмеченные ранее музыкально-живописные начала прозы Чехова были обобщены Мережковским в понятии «импрессионизм», а автор повести «Степь» был объявлен одним из предшественников «нового грядущего идеализма» отечественной литературы

В начале 900-х гг. отношение Мережковского к творчеству Чехова изменилось, стало более сложным и противоречивым. Об этом косвенно сигнализируют статьи З. Н. Гиппиус, которая раньше Мережковского стала писать о позднем Чехове. На интерпретацию творчества Чехова, предложенную З. Гиппиус в работах 900-х гг., вошедших в «Литературный дневник» («Слово о театре», «О пошлости», «Что и как», «Быт и события»), Мережковский опирался в статье «Чехов и Горький» (1906). Как и Гиппиус, Мережковский пытался определить, в чем проявляются «сила» и «слабость» Чехова-художника. Мережковского восхищает мастерство Чехова в изображении человека, природы, быта. «Слабостью» же писателя критик считает его атеизм, безверие. Равнодушие к религии, по мнению автора статьи, уводит Чехова от традиций русской классической литературы. Убеждение в необходимости поиска истинной веры, способной дать духовную опору каждому человеку и открыть сокровенный смысл его жизни, определило характер рассуждений критика о творчестве Чехова в целом, повлияло на его истолкование комедии «Вишневый сад», отчасти перекликающееся с трактовкой, предложенной Розановым в статье «Литературные новинки».

Статья Мережковского «Асфодели и ромашка» (1908) полемически опровергает концепцию статьи «Чехов и Горький» (1906). В ней можно наблюдать сочетание и взаимодействие разных диалогических моделей. «Внешний» авторский диалог-спор с писателями-современниками, чье творчество, с точки зрения Мережковского, показывает непродуктивные в художественном отношении тенденции развития литературы, соединяется со своеобразным «внутренним» диалогом-самокритикой, обращенным к себе как к представителю модернизма. Этот сложно построенный «диалог» ведется как бы с позиций эстетики и поэтики А. П. Чехова. Творческие представления Чехова в контексте данной работы оказываются для Мережковского идеалом, вершиной, к которой необходимо стремиться.

Концепция статьи «Асфодели и ромашка» отражает смену духовных координат критика и фиксирует момент диалектического развития его эстетических воззрений. В указанной статье Мережковский радикально пересматривает свои взгляды на Чехова, обнаруживая глубины его религиозности. Критик объявляет писательское поведение Чехова, не повторявшего имени Христа всуе, его «молчание о святом» эталоном жизнетворчества, на который стоит ориентироваться писателям ХХ столетия. Категорию «молчания» при этом Мережковский толкует в исихастском ключе.

Рецепция личности и творчества Чехова в критических статьях Мережковского (1908–1914) также оказывается подвижной. Развитие концепции феномена Чехова, созданной критиком-символистом, определяется принципом антитезы. Если в статье «Асфодели и ромашка» Мережковский объявляет Чехова эталоном истинной религиозности, писателем, избежавшим духовной девальвации, то в эссе «Брат человеческий» и «Чехов и Суворин» его творчество оценивается лишь как определенный этап в исканиях русской литературы, причем этап завершившийся. Как Гиппиус и Розанов, Мережковский считает, что продолжение чеховских традиций в современности, перед которой стоят новые «жизнетворческие» задачи, невозможно. В 1910-е годы в критическом сознании Мережковского окончательно оформляется антиномия «Чехов и чеховщина», намеченная в статье «Чехов и Горький» (1906). «Чеховщина» и «суворинщина» ассоциируются у критика с пессимизмом, общественным индифферентизмом, безверием и даже нигилизмом как главными духовными болезнями России.

Особая смысловая многоплановость, яркость и убедительность рассмотренных работ Мережковского о Чехове достигаются за счет использования в них символической образности, которая имеет индивидуально-авторскую семантику и в то же время соотносится с рядом литературных топосов («ромашка», «лилия», «рождество») и архетипов («лесной царь», «леший и погубленное им дитя»). Своеобразный полифонизм указанных статей создается благодаря тому, что в их композиции стержневую роль играют разнообразные диалогические модели. Вообще многопланово выражающаяся диалогичность является одной из характерных черт критического метода Мережковского, в указанный период парадоксально сочетающего элементы мифотворчества, импрессионизма, публицистики, религиозно-философского проповедничества.

В разделе 2.2. «Творческие искания Г. И. Успенского в оценке Д. С. Мережковского» реконструируется и анализируется рецепция Мережковским творческого наследия Г. И. Успенского, показывается, как изменение оценок произведений писателя-народника отражало логику духовного развития основоположника русского символизма.

Мережковский считал Г. И. Успенского одним из главных своих учителей в литературе. Критик-символист признавал, что общение с писателем-народником дало импульс его «богоискательским» и «жизнетворческим» устремлениям. Восприятие личности и творчества Успенского в критике Мережковского отличается динамичностью и противоречивостью. Как и Чехов, Успенский в осмыслении Мережковского предстает «переходной», пограничной фигурой, соединяющей литературу ХIХ и ХХ веков, воплощающей утраты и обретения обеих эпох. Успенский выступает в оценке критика-символиста как художник, завершающий исчерпавшую себя в ХIХ столетии традицию «бытового реализма», и в то же время – он оказывается «предтечей» новых открытий отечественной словесности.

Противоречивость, духовная раздвоенность Успенского, как и Чехова, раскрываются Мережковским сквозь призму антитезы: «лицо» – «личина» художника – весьма характерную для его критической системы. Мережковский ценит религиозное народничество Успенского, признает его софиологические интуиции. В то же время Мережковский отделяет «бытийные» начала в творчестве Успенского от «бытовой приземленности, утилитаризма, плоской публицистики», в которых видит слабые стороны писателя. Духовную трагедию старшего современника, давшего ему когда-то первые уроки «народничества», ущербность его религиозных представлений Мережковский видит в отрыве «правды земной» от «правды небесной», призванных слиться в «новом христианстве». Смысловое ядро критических представлений о феномене Успенского формируется в статье Мережковского «Иваныч и Глеб» (1909). Образ писателя в этой работе, в истолковании критика, не просто раздваивается, но поляризуется. Истоки личностной трагедии Успенского, переросшей в трагедию национального сознания, Мережковский видит в конфликте «правды небесной» и «правды земной», запечатлевшемся в самом безумии художника.

В работе «Иваныч и Глеб», как и в других критических опытах Мережковского, своеобразно реализуется принцип «по поводу», столь характерный для разных направлений критики ХIХ – ХХ вв. Интерпретация очерков Успенского все-таки достаточно последовательно подчиняется религиозно-философским исканиям автора. Из наследия Успенского Мережковский выделяет четыре наиболее «художественных» очерка, насыщенные образами-символами, фольклорно-мифологическими мотивами, в проблематике которых в то же время объективно доминируют «бытийные» аспекты: «Парамон юродивый», «Власть земли», «Народная интеллигенция» и «“Выпрямила!”». Очерки Успенского становятся материалом для обоснования идей «нового» религиозного сознания, в котором, по Мережковскому, исполнится «полнота христианства вселенского». При таком подходе жанровая сущность произведений писателя-народника неизбежно искажается. Неоправданно преувеличивается их онтологический смысл, зато подробные описания и рассуждения, содержащие социальный анализ и прогнозы, уходят в тень. Критиком игнорируется специфика речевой организации очерков, не затрагивается проблема персонификации повествования, не выявляется сочетание разных видов и оттенков пафоса (от инвективы до иронии), столь свойственное произведениям Успенского.

Жанровое своеобразие работы Мережковского «Иваныч и Глеб» определяется ее многоплановой культурологической ориентацией. Этот критический опыт тяготеет к форме культурфилософского эссе, в котором синтезируются многие компоненты. Мемуарное начало соединяется с элементами научного подхода, сходного с методом И. Тэна (использование документальных источников для понимания психологии писателя), с фрагментами страстной публицистики (диалог-спор со статьей С. Н. Булгакова «Героизм и подвижничество (Из размышлений о религиозной природе русской интеллигенции))». А собственно эстетические оценки, анализ художественности очерков Успенского дополняют религиозно-философские искания автора, переходящие в проповедь «новой» веры. Причем этот синтез обретает ярко выраженную образно-символическую форму.

В данном разделе диссертации концепция личности и творчества Успенского, реализовавшаяся в критике Мережковского, соотносится с представлениями о писателе-народнике, характерными для Розанова. Наиболее явно Мережковский и Розанов перекликаются в интерпретации очерка Успенского «“Выпрямила!”». Оба критика воспринимают этот очерк как проникновение писателя в религиозные глубины язычества («власти земли»), как поклонение мистическому, женственному началу. В статье «Иваныч и Глеб» Мережковский приближается к Розанову в стремлении опоэтизировать, обожествить Материнское начало. В критической рецепции Мережковского очерки Успенского становятся материалом для поиска софиологических интуиций и обоснования идей «нового» религиозного сознания. Розановское же недовольство Успенским возникает как реакция на «недооценку» писателем-народником значимости темы семьи, материнства. Наиболее резкие высказывания автора «Мимолётного» об Успенском связаны с возмущением, которое вызвала у критика статья писателя «Праздник Пушкина». Эту работу, благосклонно оцененную Мережковским, Розанов воспринял как покушение на собственные духовные святыни, имеющие христианскую природу.

С течением времени становится очевидным, что восприятие творчества Чехова и Успенского у Мережковского все более жестко подчиняется сверхзадаче «строительства» «нового религиозного сознания».

От современников Чехова и Успенского, обобщивших художественный опыт классики и предсказавших вектор развития литературы начала ХХ века, Мережковский затем словно бы пошел «вспять». Он устремился в глубины ХIХ столетия, чтобы выявить главные духовно-творческие этапы движения русской классической литературы, определяемые, по его мнению, теми или иными доминирующими типами художественного сознания и писательскими индивидуальностями.

Первую «ступень» в развитии отечественной словесности ХIХ столетия Мережковский связал с художественными достижениями «писателей-созерцателей», к которым он отнес Пушкина и Тургенева. Специфика рецепции их творчества в критике Мережковского находится в центре нашего внимания в главе 3 «Мережковский о константах русской литературы ХIХ века. “Вечные спутники”: писатели-созерцатели».

В разделе 3.1 «А. С. Пушкин как родоначальник русского Возрождения» предметом исследования является логика формирования, эволюция и способы воплощения концепции пушкинского творчества, созданной в критике Мережковского.

В его ранних критических опытах конца 80 – начала 90-х годов проблема творческого наследия Пушкина не является центральной, но выступает только как элемент литературного контекста, а фигура великого поэта воспринимается как «фоновая». Но уже в этих работах начинающим критиком своеобразно подтверждаются высказанные предшественниками и ранее не раз варьируемые тезисы о «всемирной отзывчивости», о «всеобъемлемости» и универсальности национального гения. Показательно, что к Пушкину и от Пушкина Мережковский стремится протянуть самые разные нити, связывающие его с русской и западноевропейской литературой. При этом Мережковский явно выступает последователем методологического подхода Белинского, обозначенного в «Сочинениях Александра Пушкина». По мнению Мережковского, Пушкин оказывается точкой схождения, пересечения, равно как и истоком, весьма разноплановых психологических, эстетических, художественных и духовных тенденций, развивающихся не только на почве русской, но и мировой литературы в целом. В ранней статье «Флобер» (1888), вошедшей впоследствии в книгу «Вечные спутники», в поэзии Пушкина критик находит ключ для понимания одной из проблем психологии творчества, связанной с вопросом о противоположности «эстетического и нравственного миросозерцания», «художника и человека», «гения и характера». Анализируя письма Флобера, Мережковский выявляет «антагонизм художественной и нравственной личности» французского писателя. Критик считает, что подобное противоречивое «духовное состояние» было знакомо и Пушкину, который тонко передал его в стихотворении «Под небом голубым…».

В начале 90-х годов в числе пушкинских наследников Мережковский называет русских писателей, которых он отнес к «вечным спутникам» человечества: И. Гончарова («Гончаров») и А. Майкова («Майков»). Родство Гончарова и Пушкина Мережковский выявляет, прежде всего, по линии миропонимания. Относя творчество Пушкина, как и его «ученика» Гончарова, к «аполлоническому», но не к «дионисийскому» типу художественного сознания, Мережковский опирается на концепцию Ф. Ницше, развернутую в работе «Происхождение трагедии из духа музыки». Специфику художественной изобразительности и Пушкина, и Гончарова, выражающуюся в поэтизации прозаических подробностей жизни, в пристальном внимании к детали, Мережковский возводит к методу Гомера, к мышлению классической эпопеи. Умение вживаться в глубины античной культуры, по мнению критика, сближает с Пушкиным и А. Майкова. Эта ключевая идея статьи явно восходит к известной «Речи о Пушкине» Достоевского.

Опираясь на высказывание Достоевского о пророческой миссии Пушкина, Мережковский воспринимает первого поэта России как «сеятеля», бросившего «семена» нового типа художественного творчества, которому суждено будет иметь всемирно-историческое значение (статья «Пушкин» (1896), исследование «Л. Толстой и Достоевский» (1900–1902)). Мережковский объявляет национального гения родоначальником «первого» русского Возрождения, по-своему продолжающего и развивающего итальянское Возрождение ХV века. Этот тезис критика-символиста имел огромный эвристический смысл для постижения специфики русской литературы и впоследствии был взят на вооружение исследователями ХХ столетия. Под духовной гармонией «первого» русского Возрождения, открытого Пушкиным, критик-символист понимал равновесие, органическое соединение элементов христианства и язычества. Такой подход свидетельствовал о том, что Мережковский в соответствии со своими субъективными «религиознотворческими» целями все-таки обеднял, сужал содержание понятия «русское Возрождение».

Статья Мережковского «Праздник Пушкина» (1899) может быть отнесена к особому жанру «антиюбилейной статьи», комплексно решающей несколько задач. Во-первых, критик-символист стремится реализовать в своей статье «жизнетворческое» задание, выводя критический текст «за рамки» только литературы. Он хочет укрепить в сознании своих современников мысль о том, что любое «празднование» пушкинских годовщин – это, прежде всего, высокое духовное переживание, теургическое преображение отдельной личности и нации в целом, а не «внешняя», конъюнктурная суета и «торговля» именем и стихами великого поэта. Во-вторых, Мережковский стремится отстоять свою систему оценок феномена Пушкина, намеченную в предшествующих литературно-критических работах. Своеобразный смысловой полифонизм статьи создается благодаря тому, что в ее композиции стержневую роль играют разнообразные диалогические модели. Диалог-спор о Пушкине критик ведет с рядом своих современников: В. Спасовичем, Л. Толстым, В. Соловьевым. Мережковский считает, что эти интерпретаторы творчества Пушкина упрощают, искажают и недооценивают наследие первого поэта России. Автор статьи «Праздник Пушкина» решительно выводит автора «Маленьких трагедий» из-под нравственно-моралистического суда Соловьева и Толстого. Наиболее ядовитые реплики Мережковского-фельетониста обращены к А. Суворину, который как устроитель «пушкинских торжеств» опошляет и оскорбляет саму идею «праздника Пушкина», заменяя «духовный памятник», завещанный поэтом, грубым монументом. Суворин же, по мнению Мережковского, профанирует своим поведением концепцию «пифийского безумия», взятую на вооружение эстетикой символизма и шире – модернизма. Однако ирония, окрашивающая тональность статьи «Праздник Пушкина», поливалентна: она обращена не только к «демагогу» Суворину, но отчасти задевает и соратников Мережковского по «Миру искусства»: Розанова, активно пропагандирующего идею «пифизма» в «Заметке о Пушкине», и Н. Минского, увидевшего в пушкинском творчестве наиболее полное выражение «пифийских» начал. Диалогическая структура статьи «Праздник Пушкина», кроме того, дополняется диалогом-согласием, диалогом-«духовным единением и обогащением» с одноименной работой Г. Успенского, текстом Библии, с пушкинскими «Маленькими трагедиями». Причем в процессе диалога Мережковский включает пушкинские цитаты в новый контекст, что позволяет ему перекодировать традиционные смыслы таких известных произведений, как «Скупой рыцарь», «Пир во время чумы», «Пророк».

Миф о Пушкине создается в книге «Л. Толстой и Достоевский» на основе синтеза разноплановых и даже полярных по своему содержанию источников, к которым относятся материалы иконографии, биографии и творчества самого поэта, античные мифы, русские исторические легенды, сочинения Платона и Ницше, Новый завет. В результате авторского сближения, подчиняясь новому смысловому коду критического мифа Мережковского, мифологемы разной генетики обнаруживают не только неожиданные линии пересечения, но и семантические созвучия.

С точки зрения Мережковского, Пушкин, как «художник-созерцатель», не подошел еще к новому типу творчества, названному критиком «религиозным действием», но вместе с тем именно первый поэт России предсказывал, прогнозировал и направлял духовную эволюцию Гоголя, перешедшего от «слова к делу» («Гоголь и чёрт» (1906)). Заслуга Пушкина, по Мережковскому состоит в том, что он вдохновил Гоголя на создание литературной критики, принципиально отличающейся от традиции ХIХ века. Специфика же этой «новой критики», обозначившей свои принципы в книге Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», с точки зрении критика-символиста, состоит в том, что она ориентирована на создание искомого «нового религиозного сознания» и выполняет характерную для всей русской литературы «пророческую» миссию.

В
1   2   3   4   5

Похожие:

Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconПрограмма дисциплины дпп. Ф. 12 История русской литературы (вторая половина XIX в.) Цели и задачи дисциплины Курс «История русской литературы (вторая половина ХIХ века)»
Хiх века, но и обратиться к выявлению типологических схождений и творческих связей русской и европейской литератур и культур
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) icon«Обзор русской литературы 2 половины ХIХ века»
Общественно-политическая и культурно-историческая ситуация в России второй половины ХIХ века
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconПрограмма дисциплины дпп. 03. 1 Русская литература (вторая половина XIX в.) Цели и задачи дисциплины Курс «История русской литературы (вторая половина ХIХ века)»
Хiх века, но и обратиться к выявлению типологических схождений и творческих связей русской и европейской литератур и культур
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconPeaaine
Специфика русской литературы XX века. Понятие «серебряного века» в русской литературе. Возникновение модернизма
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconРомантизм как миросозерцание и символ европейской философии первой трети ХIХ века
Романтическое движение как внутренне-целостное умонастроение нового поколения европейских мыслителей начала ХIХ века. Эстетическо-философские...
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconПрограмма дисциплины дпп. Ф. 12 История русской литературы (ч. 7) Пояснительная записка Курс «История русской литературы 1940 1990-х годов ХХ века»
Курс «История русской литературы 1940 – 1990-х годов ХХ века» предполагает изучение русской литературы как процесса, обусловленного...
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) icon«Томский государственный педагогический университет» (тгпу) программа дисциплины
В истории русской литературы особую эстетическую и этическую значимость имеет литература начала и середины ХIХ века. При ее изучении...
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) icon«Томский государственный педагогический университет» (тгпу) программа дисциплины
В истории русской литературы особую эстетическую и этическую значимость имеет литература начала и середины ХIХ века. При ее изучении...
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) icon«Томский государственный педагогический университет» (тгпу) программа дисциплины
В истории русской литературы особую эстетическую и этическую значимость имеет литература начала и середины ХIХ века. При ее изучении...
Специфика рецепции русской литературы ХIХ века в критике Д. С. Мережковского (1880-1917 гг.) iconПрограмма курса «история русской литературы» (Х х1Х вв.) Автор ст преподаватель Петровицкая Ирина Викторовна Введени е
Х1Х в. В нем освещаются древнерусская литература (X xvii вв.), литература XVIII века, основное внимание уделено русской литературе...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница