Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве»




НазваниеЛ. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве»
страница8/21
Дата10.10.2012
Размер3.28 Mb.
ТипДокументы
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21


А. А. Станюта

ВЫБОР И ПОЗИЦИЯ

(об эстетических принципах Бунина
в период эмиграции)


Один из главнейших вопросов, занимающих Бунина в дневниках, воспоминаниях, статьях, — вопрос об отношении литературы (и классической, и начала ХХ-го века) к тому гибельному, что произошло с Россией буквально на его глазах, в такой фантастически короткий срок — к революции.

Участвовала ли литература в этом, пусть невольно, но потакая исключительно русской, как считал Бунин, страсти к саморазрушению? Или, наоборот, всем лучшим в себе пыталась удержать жизнь людей в берегах, указанных чем-то несравненно более высоким, чем воля декретов? Еще прямее: причастна ли эта литература к тому «окаянству», которое началось во время революции и гражданской войны? Виновна ли она в том каиновом проклятии, что нависло над страной еще раньше, как чувствовал Бунин, горестно переживая исчезновение дворянско-культурного типа жизни, плоть от плоти которого был он сам? Или, напротив, литература предупреждала о возможной беде, но осталась неуслышанной, подтвердив древнюю истину, что для отечества в его пределах пророка, увы, нет?

Летом 1929 года Бунина во Франции, в Грассе навестил бывший русский посол в Мадриде А. Неклюдов. Он говорил и о том, что Россия была «испорчена литературой»: даже погода в ней «должна быть всегда дурной, по мнению писателей... У Щедрина во всех его сочинениях ни разу нет солнечного дня...» [1]. И Бунин горячо соглашался с гостем в этом и подобных примерах.

О том же, казалось бы, писал и В. Розанов в статье «С вершины тысячелетней пирамиды»: «...Россию разорвало, разорвала ее литература». Окончательной ли была эта мысль у него, сказать, наверное, затруднился бы и сам Розанов, в котором, по его словам, происходило разложение литературы и который называл ее своими «штанами — что хочу, то в них и делаю». Но таков уж Розанов, сказать он мог что угодно, благо «от всего ушел и никуда не пришел»; а чтобы, сказать, как сию минуту захотелось, вряд ли перед чем и остановился бы, не особенно беспокоясь о противоречиях своей мысли.

О российской словесности как о виновнице гибели прежнего общества Розанов говорит и в других работах. Но здесь, в статье «С вершины тысячелетней пирамиды», после типичного для него хлесткого, провокационно-эпатирующего заявления он задумывается о вечно гонимых, наглухо зацензуренных русских писателях: «Вот кто им помог... Бес или Бог...» И дальше: «Причина — семинаристы, тупые, злые, холодные. Равнодушные ко всему, кроме своей злобы... Вся русская история стала представляться или была выставлена как гноище пороков и преступлений, которые чем больше кто ненавидел, тем он казался сам пророчественнее, священнее...» [2].

Вот именно: это «семинаристы», разночинцы, революционные демократы так повернули, исказили в своих толкованиях русскую литературу, что она и в ХIХ веке уже стала выглядеть чуть не сплошь обличительной, порой даже в собственных глазах. И это не без влияния рыцарей социальности в литературе еще Гоголь начал было каяться (насколько искренне?) в недостаточном знании России, в то же время испугавшись, что слишком сатирически изображал ее, а затем окончательно изнемог под непосильной задачей уравновесить «Мертвые души» вторым их томом, и его ум, не одолев художественного гения, измучил себя и угас.

Было и прямое обличение — и у Толстого, и у Достоевского, даже у «мягкого» Чехова — но лишь как естественная составная часть всегда многогранного истинного искусства. И кто знает, не внушали бы нам с юных лет «учение» революционных демократов, так, может, без ущерба для себя и не знали бы мы термина «литература критического реализма».

«Никого из этих Добролюбовых и Писаревых я не читал, а Чернышевского с его “Что делать?” просто ненавижу», — вспоминал Бунин [3]. И только обличительной русская литература для него никогда не была.

«Воскресение» Толстого в очередной раз он перечитывал в конце жизни. Не будет такой художник в эту пору возвращаться к литературе, «разорвавшей» Россию: просто душевных сил не хватило бы разрывать подобным чтением «всю эту мощь, сложность, богатство, счастье», памяти о которых он был обязан своими творениями тридцати трех лет жизни вдали от родины.


2.

«Семинаристское» же понимание литературы было очень близко тому литературному подходу к жизни, который Бунин видел как нечто иссушающе-схематическое в области нормальных исторических представлений: всю сложность и богатство девятнадцатого столетия, считал он, разгородили на периоды, десятилетия, обозначив их известными героями русских писателей, начиная с Чацкого. И тут невольно думается о близости крайностей, ибо есть же, наверное, какая-то связь между этим разграфлением жизни, изготовлением из нее литературно-критической схемы — и тем впадением литературы «в жизнь» в начале двадцатого века и в годы революции, в котором Бунин видел нисхождение в толпу, на улицу и опьянение стихией.

Что-то унизительно зазывное, коробейничье было для него в начавшемся карнавале с тогдашними «главарями» и «горлопанами», «балаганчиками», масками и кофтами, хулиганами, «челкашами» и «буревестниками», «гениями» и «председателями земного шара».

Все это, в глазах Бунина, старалось как можно громче заявить о себе и как можно быстрее перевести в некий эстетический результат прилюдный авторский жест и позу, игру в политику, народность или юродство. Для художника такого творческого и душевного здоровья, ясности тут многое выглядело спекулятивно-ненормальным. И признавая немалое природное дарование своих современников, он считал проявление их сил нередко истерическим.

Писал и говорил он об этом в тоне страстном, нетерпимом и раздраженном. Но странное дело: чем больше в его воспоминаниях и статьях, казалось бы, несправедливых преувеличений, злой издевки, явного нажима, тем труднее при чтении сопротивляться все усиливающемуся ощущению его правоты.

Маяковский, Есенин, Блок, Горький, Брюсов, Бабель — и «странности» их общественного или бытового поведения, и, главное, богохульство, кощунство в написанном ими вольно или нет вели, убежден Бунин, к апологетике стихийного начала. Стало быть, вполне логичным было и открытое прославление ими революционного насилия, и расчетливое подыгрывание ему, и старание заставить себя полюбить то, чему душа и ум противились.

Но почему, спрашивал он, нужно славить только стихию революции, а не землетрясение, чуму? Почему лишь она — счастливое исключение из несчастий? Не было ему ответа в пережитом. Только блоковское: «Слушайте музыку революции!» (Впрочем, в дневниках Блока можно встретить и кощунственную романтизацию стихии природной: «Гибель “Титаника” вчера обрадовала меня несказанно — есть еще океан», — записал он в апреле 1912 года). Все названные герои бунинских воспоминаний остались слушать, а то и исполнять эту музыку. Но она не всегда могла уберечь от трагедии личной судьбы: ранние смерти, самоубийства...


3.

Другие же выбрали отъезд, прощание со всем прежним. И Бунин отчетливо представлял себе задачи русской эмиграции и суть культурного феномена, которым могла стать российская литература за рубежом. В 1943 году, в Париже, он сказал в одном интервью: «Мы все, оставаясь и телом, и душой русскими людьми, воспринимаем европейскую культуру, впитываем ее в себя, обретаем новую душу. Для мировой литературы — это необыкновенное явление... Природа, люди, вся жизнь воспринимается новыми людьми с их собственной душой и кровью, с их собственной отцовской культурой... Какие образы могут возникнуть, какие миры могут быть созданы!» [4].

И он привел уже неоспоримые тогда имена А. Алданова и В. Набокова.

Что же из сказанного здесь им — и каким образом — можно было бы отнести к его собственному творчеству?

Для ответа на такой вопрос не лишним будет сначала напомнить себе, с чем приехал он в Европу — навсегда. Вот как он сам говорил об этом в своем выступлении «Миссия русской эмиграции»: «Поистине действовали мы, несмотря на все наши человеческие падения и слабости, от имени нашего Божеского образа и подобия» [5].

Стремление сохранить себя в этом образе, невозможность жизни вне человеческого и религиозного смысла ее должны, по-видимому, быть исходной точкой в размышлениях как о принципах общественного поведения Бунина, так и об эстетической уникальности созданного им за границей. Ибо в этом — основа, то зерно его миросозерцания, которое, взойдя после горького посева на чужбине, принесло «много плода».

Это и есть та собственная душа и отцовская культура, посредством чего, говорил он, может новый для другой земли человек воспринять ее природу, людей, искусство.

В литературе, как и в любом творчестве, наиболее полное, обогащающее восприятие чужого обусловлено наполненностью художника своим. Возможно, такая закономерность есть и в извечной проблеме традиции и новаторства. Истинно новое — не броская непохожесть, не временный извив, оно должно к чему-то приплюсовываться, добавляться, чтобы устоять и в будущем, остаться навсегда. А для этого необходима не только иная линия, но и свой объем, весомое содержание. Это как в скульптуре, где, считал О. Роден, линий, в сущности, нет, ибо они — лишь внешние, поверхностные следствия объемов: жизнь зарождается внутри, а затем выталкивает себя наружу.

Мы часто читаем, что во внутренней, духовной жизни Бунина уже с начальных сознательных моментов особым образом присутствовала культура прошлого. Это действительно так. «Он принадлежит к старому миру, к миру Гончарова, Толстого, Москвы, Петербурга», — писала Вера Николаевна Бунина [6].

Но мы не так уж часто учитываем, какое большое место занимала в этом мире для него церковь, с каким благоговейным, охранным чувством писал он в эмиграции о красоте богослужений, убранстве храмов — и как услужливо подавала ему напитанная библейскими текстами память фрагменты мифологических сюжетов, речений, задавая тональность какой-либо главе в «Жизни Арсеньева», рассказам.

Кажется, никто из русских классиков не был так заворожен зримым, осязаемым образом красоты, созданным в православной церкви. Он вбирал его в себя с молодых лет. Красотой, в чьем храмовом сиянии и свечении, запахах и звучании возвышающее успокоение, просветление неотделимы от духовного укрепления перед лицом уже случившихся и еще возможных утрат, — красотой этой он был и счастлив, и мучим, как счастлив и мучим он был всю жизнь красотой природы.

Нелегко найти в литературе аналогию этому, если так можно выразиться, бунинскому ч у в с т в у о б р а з а — чувству красоты, которая ограняет и ограничивает, но не обедняет внутренний мир человека, упорядочивая его. Трудно привести подобные примеры и такого напряженно-проникновенного переживания церковной красоты, хотя отношение писателя к религии в обычном, житейском плане начисто было лишено схимы.

Тем легче было понять, что он чувствовал, когда красоте этой уже угрожали мерзость запустения и повальное безобразие. «В мире была тогда Пасха... Весна, пасхальные колокола звали к чувствам радостным, воскресным. Но зияла в мире необъятная могила. Смерть была в этой весне, последнее целование...» [7].


4.

Не только церковный мир эстетизировал Бунин. Мы видим у него холодноватое на первый взгляд, а на самом деле необычайно чувственное и внешне сдержанное воссоздание в чеканном, неожиданно-единственном слове всего богатства жизни, неповторимых ее мгновений. Эстетизация эта возросла в эмигрантский период, что, вполне понятно, было вызвано стараниями сберечь и удержать утраченное в раме искусства, в точно найденном образе.

Но мэтр, исповедовавший законы классики, оказался для очень многих, в том числе и Шведской академии, совсем не архаистом. Высшее признание было ему оказано «за строгий артистический талант, с которым он воссоздал в литературной прозе типичный русский характер». Именно так: строгость и в то же время артистичность, облагороженная строгой требовательностью. Нелегко представить иную формулировку, так кратко и точно выражающую характер дарования. (Сам же он в разговоре о необходимости для писателя серьезной работы над формой произведения, настойчивой его отделки, обмолвился так: «Мы ведь все же артисты...»).

Что же касается расхождения его с некоторыми принципами реалистического искусства, утверждавшимися, скажем, Толстым, то они были укоризненно отмечены самим Толстым же. О бунинской природе он заметил не без некоторого кокетства: «...так написано, что и Тургенев не писал бы так, а уж обо мне — и говорить нечего». И все, мол, «только для того, чтобы Б. написал рассказ» [8]. Но полностью согласиться с ним — значит, во-первых, просто поверить на слово, не увидев, что здесь — естественная писательская субъективность. А во-вторых — не понять Бунина, писавшего природу не самоцельно, а в такой связи с внутренним миром своего героя, как редко кто иной, — и об этом Толстой умалчивает.

«Прав» же он в одном: да, все мастерство писателя действительно направлено на то, чтобы он «написал рассказ». Бунинская эстетика, свободная от морализаторства и проповедничества, свойственных Толстому, от рационалистически выстроенных, хотя и совершенно искренних установок, была не менее эстетически напряженной. Нетрадиционность изобразительной манеры еще не означает снижения нравственного уровня.

Бунин прекрасно отдавал себе отчет в том, где, не порывая с Золотым веком классики, шел навстречу современному. О своей «Митиной любви» говорил: «Некая легкость», «тонкость», «модерность». А за три года до смерти: «“Реалист” Бунин очень и очень приемлет многое в подлинной символической мировой литературе» [9].

Преклонявшийся перед Толстым, он как художник сделал смелые для своего времени шаги в той области, где тот был особенно аскетичен и нестерпим — в области любви и пола, страсти. В своем «Грасском дневнике» Г. Кузнецова говорит о счастливой возможности предварительно переживать с ним в беседах каждую главу «Жизни Арсеньева», лучшего, что он создал до той поры. В июле 1927 года это была глава с размышлением о том, «что, может быть, для чувства любви, чувства эротического, двигающего миром, пришел писавший ее на землю... И я спросила себя — для чего живу я и что мне милее всего на свете? И ответ будет, пожалуй, тот же, так как в творчестве есть несомненно элемент эротический» [10]. Впрочем, это тема, о которой лучше всего послушать самого писателя.

Он отвечал Ф. Степуну на замечание об «избытке рассматривания» некоторых подробностей в «Темных аллеях»: «Какой там “избыток”! Я дал только тысячную долю того, как мужчины всех племен и народов “рассматривают” всюду, всегда женщин со своего десятилетнего возраста и до 90 лет... Последите-ка, как жадно это делается даже в каждом трамвае, особенно когда женщина ставит ногу на подножку трамвая! И есть ли это только развратность, а не нечто в тысячу раз иное, почти страшное?» [11].

Это сказано в 1951 году, а еще в августе 1917-го в дневнике о Мопассане было записано: «Он единственный, посмевший без конца говорить, что жизнь человеческая вся под властью жажды женщины» [12].


5.

Пассеизм в бунинской эстетике эмигрантского периода, т.е. все его пристрастие, любовь к прошлому, порой буквальная завороженность оставшимся в прежней жизни, на родине, не выступали бы так отчетливо в его поэтике, в образной системе, если бы этот художник не был наделен уникальной способностью крайне интенсивного эстетического переживания настоящего.

Глубина и острота, напряженность непосредственного жизненного ощущения, впечатления воссоздавались в текстах его произведений нередко с беспрецедентной в русской прозе адекватностью. Важной особенностью этого почти неразделимого у Бунина переживания-воссоздания являлась объемность, «стереоскопичность» изображения, причем не только в плане пространственном, но и во временном («тоска времен и стран»).

Пластические образы России, утраченной с началом эмиграции в 1920 году, и чувственный мир прежней русской жизни, художественно реконструируемый также как «потерянный рай», равноправно, осознанно и целенаправленно эстетизировались Буниным. Наиболее отчетливо это заметно в романе «Жизнь Арсеньева» (1927-1929. 1933). А в дневниках 1921, 1922 гг. читаем: «Клеська, Глотово — все без возврата… И весна, и соловьи, и Глотово — как все это далеко и навеки кончено!» [13].

В природе дарования и в самой поэтике Бунина явно присутствовало начало, на которое впервые указала русская эмигрантская критика на четвертом году жизни писателя вне России. Это «классическое начало… Начало формообразующее, мужское, начало разума, равновесия, меры, ясности и простоты» [14].

Что же касается эстетизированного бунинского эротизма, (особенно в «Темных аллеях», а раньше — в «Митиной любви»), то эротизм этот — и не следствие и даже не просто составляющая, но одна из главных формообразующих основ его пассеизма.


_____________________________

1. Кузнецова Галина. Грасский дневник. // Знамя. 1990. № 4. С.181.

2. Розанов В. В. Сумерки просвещения. М., 1990. С. 211.

3. Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. Т.6. М., 1966. С. 327.

4. Бунин И. А. Мировая литература есть продукт страдания. — «Неделя». 1990. № 45 (1597). С. 12.

5. Бунин И. Окаянные дни. Воспоминания. Статьи. М., 1990. С. 351.

6. Письма В. Н. Буниной. // Новый мир. 1969. №3. С.217.

7. Бунин И. Окаянные дни. Воспоминания. Статьи. М., 1990. С. 114.

8. Лит. насл., т. 90, кн. 4. М., 1979. С. 450.

9. Бунин И. А. Собр. соч.: В 9 т. Т. 5. М., 1966. С. 523.

10. Кузнецова Г. Н. Из «Грасского дневника». Лит. нас., т. 84, кн. 2. М., 1973. С. 253.

11. Лавров В. Холодная осень. Бунин в эмиграции (1920-1953) М., 1989. С. 363.

12. Бунин И. Лишь слову жизнь дана... М, 1990. С.84.

13. Там же. С. 129, 133.

14. Литература русского зарубежья. М., 1990. С 358.
1   ...   4   5   6   7   8   9   10   11   ...   21

Похожие:

Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconПлан: История находки «Слова о полку Игореве». Сюжет «Слова…»
Это “золотое слово” учит нас любить свою родину Россию и хранить ее единство, вот почему я выбрала темой своего реферата это бессмертное...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» icon«Слово о полку Игореве» в русском искусстве» (9 класс)
И не столь много в ней произведений, которые принадлежали бы гениальным писателям. Одно из таких великих произведений памятник древнерусской...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconУрок № Жанр. Сюжет и композиция «Слова о полку Игореве»
Адрес: ст. Донгузская, ул. 9 Пятилетки, д. 15, кв. 26; тел. 39-63-17, моб. 89225490522
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconАнжела Олеговна Мельник
Методика организации диалогического изучения «слова о полку игореве» в школьном курсе «литература»
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconЛитература как искусство слова и её роль в духовной жизни человека
Самобытный характер древнерусской литературы. Р. К.:»Повесть об азовском осадном сидении донских казаков» «Слово о полку Игореве»...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconВопросы по литературе предназначены для абитуриентов, поступающих по специальности 050148 Педагогика дополнительного образования
Почему образ Ярославны из «Слова о полку Игореве» вошел в галерею классических образов русской литературы?
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconЛитература ХI хiх веков курсовая работа
Проблема жанра «Слова о полку Игореве» как раз относится к таким вопросам, так как самым теснейшим образом связана с вопросом об...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconЛитература до XVIII века почти неизвестна. Не считая нескольких произведений, таких как «Слово о полку Игореве»
Русская литература до XVIII века почти неизвестна. Не считая нескольких произведений, таких как «Слово о полку Игореве» и «Житие»...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconКнига посвящена проблемам, связанным с изучением «Слова о Полку Игореве»
Рецензенты: доктор филологических наук, профессор, академик ан рт закиев М. З., доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconУрок внеклассного чтения на тему: «Нераскрытые тайны «Слова…» (9 класс)
Цель: показать «Слово о полку Игореве» как предтечу великой русской литературы, как произведение, в котором ярко раскрыт менталитет...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница