Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве»




НазваниеЛ. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве»
страница6/21
Дата10.10.2012
Размер3.28 Mb.
ТипДокументы
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21




М. И. Тимощенко

«ХРИСТОСОЛОГИЯ» АЛЕКСАНДРА БЛОКА




Истина давно обретена

и соединила высокую общину.

Ее ищи себе усвоить,

эту старую истину.

И. В. Гете


Взятое в кавычки понятие «христосология» по отношению к творчеству, а точнее, к творческой эволюции Блока, свидетельствует об условности обозначения и субъективном видении автором проблемы «пути» поэта и его места в русской литературе. В статье впервые делается попытка систематизировать религиозные поиски художника в эпоху становления неорелигиозных систем в России. Для Блока — это рецепция Христа через синтез самых различных тем: стихийно-языческой, идущей из глубин народных верований; богоборческой, ставшей элементом сознания многих писателей серебряного века: идеи «всеединства», разработанной В. Соловьевым, и связанной с ее софиологической интерпретацией, которая становится решающей в русской философии ХХ века и определяет развитие художественного мышления поэтов-младосимволистов.

Ставший поэтическим выразителем мироощущения человека серебряного века русской культуры, Блок наиболее полно воплотил трагизм эпохи, определенный столкновением двух «бездн» в русской истории.

Уже в древних летописях просматривается историческая миссия русского народа как носителя высшей правды, объединителя всех религий и народов. Этому способствует геополитическое расположение огромной страны, связывающей Европу и Азию. Тогда же начинает создаваться облик Святой Руси — Третьего Рима, призванного объединить под христианским крестом весь мир.

Все русское средневековье окрашено светом поисков святых и патриотической идеей защиты формирующегося русского государства. Но при осознании своей мессианской роли перед народом Руси возникала и другая угроза — национальной спеси. Поэтому именно перед русской культурой встала наиболее важная задача — воспитание высоконравственной личности. После принятия Русью христианства на протяжении многих веков этот духовный подвиг исполняли религиозные деятели — праведники. Но с укреплением государственности, политизации и обмирщением Церкви их становится все меньше. Д. Андреев, создатель замечательной метаисторической концепции, совершенно верно отмечает, что в ХIХ веке мы видим лишь нескольких истинных праведников, среди которых Серафим Саровский. Историк отмечает, что к ХХ веку авторитет и значение Церкви падают, а последние «духовные усилия со стороны Церкви вызываются бурей Революции» [1: 185].

Но в ХIХ в. Д. Андреев видит новую инстанцию, инспирированную Божественным Промыслом. Эта инстанция — вестничество: «Вестник это тот, кто будучи вдохновляем даймоном (представитель высшего человечества — пр. авт.), дает людям почувствовать сквозь образы искусства в широком смысле этого слова высшую правду и свет, льющуюся из миров иных» [1: 186.]. ХIХ век был веком художественных Гениев — вестников. Поэтому он был временем создания высокой учительной литературы. Главный признак вестничества — это осознание, что автором руководит высшая, необъяснимая сила. Это осознание было присуще и Блоку, ставшему вестником века ХХ. Свою роль он определил очень рано:


Предвечным ужасом объят,

Прекрасный лик горит любовью,

Но вещей правдою звучат

Уста, запекшиеся кровью! [2, I: 19]


Именно с точки зрения вестничества мы и попытаемся осмыслить значение Блока в истории русской культуры, но пока только в одном аспекте — восприятии и осмыслении христианства в художественном творчестве поэта.

Естественно, небольшая статья не может претендовать на исчерпывающее осмысление проблемы. Это просто попытка пунктирно наметить путь поэта. Но даже эти штрихи, может быть, помогут еще раз приоткрыть тайну его личной трагедии, которая была отражением трагедии народа и эпохи.

Д. Андреев причисляет Блока к гениям «нисходящего ряда», «павших жертвой неразрешимого ими внутреннего противоречия». Но здесь нужно увидеть самое главное: это не личные противоречия поэта, а противоречия души того народа, художественным выразителем которой он был призван стать.

К началу ХХ века борьба позитивизма и идеалистической философии привела к расцвету русского религиозного Возрождения, а проблема религиозного осмысления мира и истории стала центральным вопросом русского религиозного сознания, повлиявшего на духовное развитие не только России, но и всей Европы. Конец ХIХ — начало ХХ века оказалось революционной эпохой не только в социально-политической области, но и в области религиозно-философской мысли. Кризис государственности породил кризис официальной религии. «Новое религиозное сознание» противостояло историческому христианству, пыталось создать утопию «религиозной общественности», было пронизано эсхатологическими ожиданиями.

«Новое религиозное сознание» стало философской основой русского символизма. Д. С. Мережковский отмечал уже в своих ранних работах главное отличие русского символизма от западного. Оно, по его мнению, состояло в том, что «русское декадентство было явлением глубоко жизненным» и что русские «декаденты» — первые в русском образованном обществе вне всякого церковного предания «само­зародившиеся мистики». Н. А. Бердяев сущность «нового религиозного сознания» видел в «отвращении» к позитивному строительству жизни, потому что это строительство связано с «забвением тайны жизни», с обмирщенным пониманием ее задач. По сути своей религиозные поиски того времени были футурологическими, в них центр тяжести переносился от прошлого к будущему, что определяло глубокие и устойчивые апокалиптические предчувствия. Теургическая (богодейст­венная) миссия искусства вела к пересозданию отдельной личности, искусство понималось как сила, просветляющая и преображающая мир, и была на первых порах для младосимволистов (поэтов-теургов, к которым принадлежал молодой Блок) доминирующей.

К началу ХХ века индивидуальное переживание Христа стало знаковым явлением эпохи. Осмысление его двуединой природы и искупительного подвига просматривалось в персоналистском контексте философии и искусства.

Блок прошел свой путь исканий Христа и света христианства. Начало его творческого пути связано с самым дорогим русскому человеку началом Православия — женственным началом, преклонением перед Богородицей. Поэтому поэту стал так близок миф о Софии — Душе Мира, предложенный В. Соловьевым.

Понятие «самозародившийся мистик», введенное Мережковским, необыкновенно точно определяет сущность юношеских поисков Блока. Его творческое развитие проходило под влиянием идей В. Соловьева. Более того, женское начало было определяющим в формировании личности Блока. Необыкновенно глубокая мистическая связь сохранялась у него всю жизнь с матерью. Именно она отсылала стихи сына своей двоюродной сестре — жене родного брата философа. Блок вошел в литературу под знаком семьи Соловьевых: они были распространителями стихов Блока в кружке московских «аргонавтов». Благодаря им началась исполненная мистических предчувствий дружба Блока с Андреем Белым.

Интерес молодого поэта к философии В. Соловьева совмещен с изучением трудов Платона. В 1900 году Блок сообщает отцу: «Философские занятия, по преимуществу Платон, подвигаются не очень быстро. Все еще я читаю и перечитываю первый том его творений в соловьевском переводе — Сократические диалоги, причем прихожу часто в скверное настроение, потому что все это (и многое другое, касающееся самой жизни во всех ее проявлениях) представляется очень неясным» [2, VIII: 13 — 14].

Так начинается в сознании Блока противоречие между идеалисти­ческой философией и реальностью, которое будет мучить его всю жизнь, станет движущей силой его поисков истины, творческого развития. Стремясь решить сложные проблемы мироздания, он обращается вначале к Платону, потом к неоплатонизму В. Соловьева, которого в августе 1901 года называет «властителем» своих дум. В конце этого года и в начале следующего в дневнике Блока появляются черновые наброски рассуждений о русской поэзии, в которых В. Соловьев назван «гигантом» в философской борьбе с «позитивизмом». Блока привлекает идея всеобщего духовного братства на основе религиозности, развиваемая Соловьевым. «И враги дружественно протянут друг другу руки с разных берегов постигнутой бездны, когда эти берега сольются в «одну любовь», — пишет поэт [2, VII: 29].

Блок постепенно пришел к религиозному романтизму серебряного века, его апокалиптической устремленности. В письме к З. Гиппиус, рассуждая о реальности «белого синтеза», поэт видел его в «конечном синтезе». «И ничего уже не будет проклятого», — приводит он слова из Апокалипсиса [2, VII: 30].

Началом своей мистической философии, следуя В. Соловьеву, поэт называет «женственное». «Женственное» находит воплощение в «Стихах о Прекрасной Даме». В этом Блок тоже созвучен эпохе (вспомним развернутую концепцию Бердяева о значении «женского начала» в культуре).

Именно чаяния прекрасного преображения определили «тезу» младосимволистов в начале 1900-х гг. Кризисная ситуация начала ХХ века воспринималась ими как онтологическая борьба добра и зла, требующая своего разрешения: «В минуту смятения и борьбы лжи и правды (всегда борются бог и диавол — и тут они же борются) взошли новые цветы — цветы символизма всех веков, стран и народов», — писал Блок в декабре 1901 — январе 1902 гг., объясняя причины возникновения символизма [2, VII: 23]. Юный Блок осознает теургическую задачу поэзии: «Стихи — это молитвы» [2, VII: 22].

Цикл стихов о Прекрасной Даме, написанный в полном соответствии с мистическими поисками религиозных мыслителей начала ХХ века, стал поэтическим выражением «тезы» младосимволистов. Блоку удалось воплотить новый Лик — Лик Вечной Женственности, в минуту откровения явившийся В. Соловьеву и определивший Лик новой России в эсхатологической философии русского религиозного неоренессанса. Но в стихах Блока ясно угадывались два плана: «соловьевский», мистический, и реальный, земной — образ «розовой девушки». Очень скоро земное стало ближе, мгновенное озарение сменилось новыми настроениями. В реальной девушке оказалось невозможно воплотить Душу Мира: «Но страшно мне: изменишь облик Ты».

Блок обращается к грешной земле и ее обитателям. Для него наступила эпоха безвременья, когда Прекрасная Дама «в поля отошла без возврата», когда соловьевские чаяния всеобщего единения в любви уже не вписывались в разрываемый страстями мир.

В ранних стихах Блока очень мало произведений, непосредственно связанных с Библией или устоявшимися библейскими символами. В первом издании «Стихов о Прекрасной Даме» (1904) присутствует цикл под названием «Ущерб», открывающийся стихотворением «Экклесиаст». Блок обращается к Ветхому Завету — дохристианской книге, исполненной страсти и языческой чувственности, отражающей религию Бога карающего, а не благодатного. В нем — предчувствие гибели, неотвратимость смерти:


Все диким страхом смятено.

Столпились в кучу люди, звери.

И тщетно замыкают двери

Досель смотревшие в окно [2, I: 200].


«Экклесиаст» — предвестие языческих мотивов, следующего этапа в духовном становлении поэта.

Накануне первой русской революции Блок все более отдаляется от поисков новой религиозности. Становятся не интересны Религиозно-философские собрания, которые он посещает под влиянием Мережковских. В 1904 г. поэт пишет А. Белому: «А Христа не было никогда и теперь нет, он ходит где-то очень далеко» [2, VIII: 103].

Однако не стоит воспринимать слова Блока буквально. У него было совершенно свое, особое видение Христа. Его «христосология» близка народной. 1900-е гг. проходят для поэта под знаком «нисхождения» по вертикали: сначала интерес к обыкновенной, земной жизни, затем увлечение фольклорной демонологией — прекрасно-трагический спуск в демонические стихии страсти.

В начале 1900-х гг. Блок уже автор стихотворений «Фабрика», «Из газет», «Мне снились веселые думы», «Вечность бросила в город оловянный закат…» и многих других, свидетельствующих о том, что автор постепенно отходит от мистического восприятия, обращается к окружающей его действительности. Образ Вечной Женственности заменяется другими образами, имеющими демоническую окраску. В стихах преобладает красный цвет: «красный карлик», «красное солнце», «красные пределы», «красные рогатки». В творчество молодого поэта начинает проникать огненная тревога «страшного мира». И от этой тревоги уже невозможно спрятаться в мир мистики и ожиданий. Годы подготовки первой русской революции с их внутренней духовной напряженностью, вызванной кричащими противоречиями русской действительности, стали началом кризиса русского символизма в его мистико-религиозном аспекте и началом духовного кризиса Блока.

Поэт постепенно утрачивает интерес к философским построениям В. Соловьева. 15 июня 1904 года он пишет Евгению Иванову: «…я в этом месяце силился одолеть «Оправдание добра» Вл. Соловьева и не нашел там ничего, кроме некоторых остроумных формул средней глубины и непостижимой скуки. Хочется все сделать напротив, назло. Есть Вл. Соловьев и его стихи — единственное в своем роде откровение, а есть «Собр. сочин. В. С. Соловьева» — скука и проза» [2, VIII: 105 — 106]. Вчерашний «властитель дум» оказывается бессильным перед многообразием явлений реальной жизни, все более интересующей Блока. Но много позже он вновь вернется к мысли о значительности фигуры Соловьева в русской культуре и увидит непреходящее значение его деятельности.

Революция 1905 г. была встречена Блоком восторженно. Письмо Е. П. Иванову от 25 июня 1905 г.: «Какое важное время! Великое время! Радостно!» [2, VIII: 131]. Но отношение к ней все же было противоречиво.

К 1905 г. относятся стихи, берущие свое начало в народной демонологии. По-видимому, это означало подспудное осознание революции как явления неправедного мира, далекого от высот Прекрасной Дамы, но более близкого к земле — это были «Пузыри земли».

Блоку близко двоеверие народа, сложившееся в глубокой древности. Тайна и обаяние христианских образов и мифов соединялись в народных низах с древними славянскими верованиями, сохраненными в великих лесах. Русский человек продолжал ощущать свою связь со стихиалями — незримыми хозяевами Природы. Строгий аскетизм раннего христианства не мог обеспечить всех требований биологической жизни. В результате этого и создавалась основа национального двоеверия, сохранившегося до ХХ века и нашедшего отражение в творчестве Блока.

В цикле «Болотные чертенятки» происходит падение с мистических высот в подземное царство демонологии:


Вот — сидим с тобой на мху

Посреди болот.

Третий — месяц наверху –

Искривил свой рот.

Я, как ты, дитя дубрав,

Лик мой также стерт.

Тише вод и ниже трав –

Захудалый чорт [2, II: 10].


Здесь лирический герой Блока чувствует себя не отстраненным рыцарем, а родным и близким стихии, которая определит его дальнейшую жизнь на несколько лет. Но рядом с болотными чертенятками появляется и образ Христа. Его главная особенность у Блока, почти еретическая — отождествление лирического героя с Христом. Бог видим, почти доступен, он не скрывается от взора, как Прекрасная Дама:


Вот он — Христос –— в цепях и розах —

За решеткой моей тюрьмы.

Вот агнец кроткий в белых ризах

Пришел и смотрит в окно тюрьмы [2, II: 84].


Именно Христос земной, еще не воскресший, станет Христом Блока и будет сопровождать поэта до конца жизни.

Постепенно поэт все дальше и дальше уходит от мистицизма юности, отказывается от прекрасного идеала. Стихотворение «Молитва», сделанное впоследствии вступлением ко второму тому, констатирует новое состояние лирического героя: «Ты в поля отошла без возврата. / Да святится Имя Твое».

В 1906 году Блок для себя совершенно четко разделил искусство и религию. «Истинное искусство в своих стремлениях не совпадает с религией», — отмечал он [3: 10]. Мистицизм предполагает теперь не религиозную трактовку этого термина, а осознание загадочности искусства. Блок противопоставляет религию искусству. Он считает, что искусство — это «бесконечность», «Миры»; религия — «Конец», «Мир». Сам поэт «изменил» религии, «пал» как художник, живет «бесконечностью» [2, VII: 163]. Мир «тезы» беспощадно уничтожается. Вспоминая об этом времени в 1910 году, Блок сказал: «Буря уже коснулась Лучезарного Лика… Золотой меч погас, лиловые миры хлынули мне в сердце. Океан — мое сердце, все в нем равно волшебно: я не различаю жизни сна и смерти, этого мира и иных миров (мгновенье, остановись!). Иначе говоря, я уже сделал собственную жизнь искусством…» [2, V; 428 — 429].

Зимы 1906, 1907 гг. стали для Блока временем «дионисического опьянения», принятием «эстетического оправдания» мира. Этому способствовали вечера в театре В. Ф. Комиссаржевской, где готовилась к постановке пьеса «Балаганчик», знакомство с Н. Н. Волоховой. Начинался период «Снежной маски». Блок знакомится с трактатом Ф. Ницше «Происхождение трагедии», который произвел на него «большое впечатление» и под влиянием которого сделаны наброски драмы «Дионис Гиперборейский». Драмы не получилось. Рождался «снежный» лирический цикл.

Дионисизм цикла «Снежная маска» — воплощение демонических мотивов, разгула неправедных стихий, отражение распада семьи, утраты прежних идеалов. Поэт, по собственному признанию, идет «к Дионису».

В цикле сказалось «дионисическое» влияние Ницше. Блоку было очень близко понимание Ницше процессов творчества: сначала «дионисическое» слияние с миром, восприятие его как «музыкального настроения», а затем переход к искусству Аполлона — видимым образам. И самое главное: «Художник отрекся от своей субъективности еще при той стадии творчества, в которой действовало влияние Диониса» [3: 80]. Этим поэт объясняет свое желание утвердить связь с жизнью, стремление «слышать» действительность. Таким образом в нем проявляется отцовская музыкальная одаренность, воплотившаяся в необычайном внутреннем ощущении жизни как музыки, гениальным чувством ритма и звука, ставшими поэтическими доминантами его творчества.

Вяч. Иванов в письме В. Брюсову назвал новый цикл Блока «литературным событием дня». Образы «Снежной маски» очень близки Иванову. Он писал о стихах Блока: «По-видимому, это апогей приближения нашей лирики к стихии музыки. Блок раскрывается здесь впервые вполне и притом по-новому, как поэт истинно дионисийских и демонических, глубоко оккультных переживаний» [4: 496].

В конце 1906 — начале 1907 гг. «гераклитовско-дионисическое» восприятие было особенно близко А. Блоку. В его творчество действительно вошел образ огня. В июле 1906 г. поэтом была написана статья «Михаил Александрович Бакунин», в которой отмечено, что перед современным человеком раскинулось «новое море» «тез» и «антитез». Блок призывал: «Займем огня у Бакунина! Только в огне расплавится скорбь, только молнией разрешится буря…» [2, V: 34]. Здесь действительно образ огня воспринимается как образ очищающий. Но этот образ у Блока многомерен и многолик. В октябре того же, 1906 г., он пишет статью «Безвременье». И в ней бушует другой огонь — огонь отчаяния и пустоты, бросающий зловещий красный свет на все вокруг: «Так мчится в бешеной истерике все, чем мы живем и в чем видим смысл своей жизни. Зажженные со всех концов, мы кружимся в воздухе, как несчастные маски, застигнутые врасплох мстительным шутом у Эдгара По» [2, V: 71].

Это огонь «Снежной маски». В циклах «Снежная маска» и «Маски» нашло свое отражение «горькое похмелье» первых послереволюционных лет, когда интеллигенция пыталась найти выход из неразберихи и ужаса происходящего. Герой цикла сгорает на «снежном костре», лишен истинных чувств, забыл прошлое, не думает о будущем.

Блок впоследствии не любил вспоминать годы «Снежной маски».

Но события первой русской революции породили не только субъективизм цикла «Снежная маска», выразили не только снежную «горечь-радость», они еще способствовали и тому, что поэт вышел из замкнутого круга своих личных ощущений и начал чувствовать связь с Родиной, с Россией.

Раздумья о Родине нашли свое отражение в стихотворении «Русь» (26 сентября 1906 г.) и в статье «Поэзия заговоров и заклинаний» (октябрь 1906). Проснулась любовь к народной культуре, интерес к загадочной Руси. Судьба Родины трагична, и поэтому окрашена внутренним трагизмом и судьба поэта, его любовь. Глубоко личная и общественная темы сливаются у Блока в одно целое, перекрещиваются, переплетаются, давая феномен блоковской лирики. Поэт начинает ощущать близость прекрасного идеала юности и земного Христа в самый пик своих стихийных переживаний, в 1907 г. (стихотворение «Ты отошла, и я в пустыне…»):


О том, что было, не жалея,

Твою я понял высоту:

Да. Ты — родная Галилея

Мне — невоскресшему Христу [2, III, 246].


Блок вновь смело сравнивает лирического героя с земным Христом, так же смело, как он назовет Родину возлюбленной. Этой близостью проникнут цикл «Осенняя любовь»:


Когда над рябью рек свинцовой,

В сырой и серой высоте

Пред ликом родины суровой

Я закачаюсь на кресте, —


Тогда просторно и далеко

Смотрю сквозь кровь предсмертных слез,

И вижу: по реке широкой

Ко мне плывет в челне Христос.


В глазах такие же надежды,

И то же рубище на нем.

И жалко смотрит из одежды

Ладонь, пробитая гвоздем [2, III: 263].


Он будет говорить о своем распятии и в цикле «Заклятие огнем и мраком» (не христианском, а демоническом цикле), написанном в те же дни, что и «Осенняя любовь». Ему близок Христос страдающий, осязаемый, потому что это — народный Христос. Такое отношение к Спасителю приведет поэта к новому осмыслению родины, сменившему стихийные поиски второй половины 1900- х гг.


Так — я узнал в моей дремоте

Страны родимой нищету,

И в лоскутах ее лохмотий

Души скрываю наготу [2, II: 107].


Но в то же время ортодоксальное христианство пугает его догматизмом. Для поэта процесс познания не имел конечной точки. Он признавался Андрею Белому, что любая окончательность пугает его. Ему виделся выход в «бездне», в ее бесконечном постижении.

Пытаясь постигнуть метафизику национального характера, Блок обращается к мифу, но осознает его в процессе развития. Миф — «первобытно–туманная мечта»; он связан с жизнью земли, а не с религиозными представлениями человека. «Мифы — цветы земные. Они благоуханны только до предела религии», — писал поэт [2, VII: 49]. Он выделял в развитии мифа две стадии: эстетическую (одинокое страдание) и этическую (сострадание). Синтез этих сторон дал, по его мнению, религию. В статье «Поэзия заговоров и заклинаний», написанной в 1906 году, Блок отмечал связь обрядовой поэзии с особенностями мышления древнего человека, его любовное единение с природой, которое легло в основу ее обожествления. Он считал, что древние верования имеют «психологический, исторический и эстетический интерес»: они представляют мировоззрение «древней души». И в то же время в них «блещет золото неподдельной поэзии» [2, V: 37]. В древних верованиях счастливо сочетаются красота и польза. Народная сила — в слиянии с природой, в общности со всем миром – она «ничему в мире не чужда». Но как ни прекрасна народная поэзия, для Блока она — прошлое; будущее — в ученичестве у реальной жизни и служении настоящему, стремление облегчить трагизм человеческого существования.

С 1908 г. формируется в творческом сознании Блока новый облик Родины, которой он хочет «сознательно и бесповоротно» посвятить свою жизнь. Цикл «На поле Куликовом» становится пронзительным видением не только прошлого, но и будущего России. И поэтому возвращается нетленный образ Богоматери, мотив Вечной женственности:


И когда, наутро, тучей черной

Двинулась орда,

Был в щите Твой лик нерукотворный

Светел навсегда [2, III:251].


Пафос грозящих битв цикла «На поле Куликовом» продолжает развиваться поэтом в публицистических произведениях. 14 ноября 1908 г. Блок выступает с докладом «Россия и интеллигенция» («Народ и интеллигенция»), который вызвал оживленные споры. Слушатели восприняли призыв Блока броситься к народу с брезгливостью и насмешкой, увидели в нем стремление к гибели. Интеллигенции и народу нечего предложить друг другу. Пропасть огромна. Поэта обвинили в возрождении призрака революции в момент стабилизации общества.

Но Блок свои надежды возлагал на стихийную силу народных масс. В его творчестве начинают звучать «некрасовские мотивы». Чуткий критик, Вяч. Иванов, высоко оценивая сборник «Земля в снегу», пытается преодостеречь поэта от «некрасовщины», убедить его, что задачи, перед ним стоящие, совершенно иные. Вяч. Иванов боится, что Блок, «прозревая и страстно влюбляясь в грешную стихию темной русской души, «неосверхличит» ее «светом Христовым»[5: 168]. Это очень тонкое и прозорливое замечание. В отказе от «света Христова» — главная причина личной трагедии поэта. Но это не только личная трагедия.

Не случайно в годы после первой русской революции повышается интерес к раскольничеству и сектантству, которые, с одной стороны, были обусловлены национальным двоеверием, с другой, — метафизикой национального характера, совмещающего черты демонизма и святости. Более того, сектантство было своеобразной реакцией на распространение материалистических идей в разные века. В ХХ веке противоречия материализма и идеализма стали еще более острыми.

Блока, как и многих его современников, интересовало хлыстовство. Вместе с А. Ремизовым он посещал радения хлыстов. Поэт сообщал матери, что всерьез хочет «заниматься русским расколом». Андрей Белый в романе «Серебряный голубь» ядовито изображал Блока как хлыстовского пророка, а его жену как хлыстовскую богородицу. Но хочется подчеркнуть особенность восприятия Блоком этого явления — он искал земного Христа. Таким Христом для него на некоторое время стал Николай Клюев. По воспоминаниям тетки и матери поэта, знакомство и переписка с Н.Клюевым имели в жизни Блока большое значение. И хотя на самом деле Клюев не был хлыстовским пророком (как считали многие), но его крестьянская религиозность, вольница в его мироощущении были очень близки Блоку. Поиски путей к народу (может быть, и неправедные) нашли свое отражение в драме «Песня судьбы», автобиографической в каких-то своих чертах.

1910 г. Блок отметил как год переломный. Кризис символизма стал для него одним из самых важных событий. В годы реакции «непроглядный ужас жизни» вызвал у поэта глубокие раздумья о роли и задачах искусства. «Музыкальное» оправдание мира» Ф. Ницше было глубоко воспринято Блоком. Рассуждая о диалектичности жизни, он утверждал первенство в ней эстетического начала: «Музыка творит мир». И дальше: «Музыка — предшествует всему, что обусловливает. Чем более совершенствуется мой аппарат, тем более я разборчив — и в конце концов должен оглохнуть вовсе ко всему, что не сопровождается музыкой (такова современная жизнь, политика и тому подобное)» [3: 150 — 151].

Но ему в тот момент больше всего хотелось «земли, травы, зари» [2, VIII: 305]. 21 февраля 1911 г. Блок признавался матери: «Я чувствую, что у меня, наконец, на 31 году жизни определился очень важный перелом, что сказывается и на поэме и на моем чувстве мира. Я думаю, что последняя тень «декадентства» отошла» [2, VIII: 331].

С октября того же года поэт вновь начинает вести свой дневник после долгих лет перерыва. Для него теперь очень важна запись событий. Первые строки от 17 октября 1911 г. свидетельствуют о стремлении автора подвести итоги последних лет.

Поэтическое осмысление пройденного пути запечатлено в стихотворении «Как свершилось, как случилось?». В нем, по справедливой мысли Е. Б. Тагера, «словно коррегируя» Вяч. Иванова (стихотворение «Бог в лупанарии», обращенное к Блоку), автор присваивает своему герою, низвергшемуся во вражеский стан, в притоны лупанария, другое имя — «падший ангел»:


Падший ангел, был я встречен

В стане их, как юный бог.

……………………………………..

Было долгое томленье.

Думал я: не будет дня.

Бред безумный, страстный лепет,

Клятвы, песни, уверенья

Доносились до меня.

Но, тоской моей гонима,

Нежить сгинула, — и вдруг

День жестокий, день железный

Вкруг меня неумолимо

Очертил замкнутый круг [2, III: 83 — 84].


Все больше и больше он начинает бояться искусства, оторванного от реальности; «безбожие экономической культуры» пугает его меньше, чем «неуязвимые призраки». Блок не связывает теперь искусство с религией, потому что религия дает конец, а искусство — бесконечность. Осуждая стремление русской интеллигенции к религии, он называет это «антимузыкальностью», т.е. неумением слышать ритм времени. Искусство становится для него постоянным «нисхождением»: тайны земли дороже тайн неба.

О себе Блок говорил, что он не имеет собственного «философского credo». Пытаясь осознать истоки и задачи искусства, он не хотел ничего высказывать «окончательно», «укреплять теорию символизма». Поэт пытался осмыслить свое место художника. Единственным способом преодоления одиночества художника в современном ему мире он считал «приобщение к народной душе». Все тяготы постигаются художником, для которого мир «должен быть обнажен и бесстыдно ярок». Искусство понимается А. Блоком не только как постижение незнаемого, но и как живое, реальное дело борьбы «со злом и зверством».

Все более и более отходит Блок от вопросов религии в своем творчестве. В 1909 г. под влиянием увиденного в Италии пишет «богохульное», по словам Вяч. Иванова, «Благовещение». Образ Богоматери становится образом страстной земной женщины.

В 1910-е гг. одной из основных тем творчества Блока становится тема возмездия. Возмездие — расплата человека за свои грехи — один из основополагающих постулатов религиозного мышления на любой стадии его развития, но наиболее строго оговоренный именно в христианстве.

У Блока эта тема приобретает свое, глубоко личное звучание. Для него возмездие становится продолжением духовного перелома, отходом от декадентства, мистики. Время, когда создавалась «Снежная маска», опустошило Блока, привело к разочарованию, утрате прежних ценностей. Это было «возмездие» за отказ от истинно человеческого, простого, земного.

Поэт развивал тему возмездия как интимную тему. Утраченные иллюзии стали у него не началом гибели личности, а одним из этапов ее развития, когда мечты о личном счастье уступили место экзистенциальным раздумьям. Но в то же время он писал по поводу своих статей в журнале «Золотое руно»: «Никаких синтетических задач не имел, ничего окончательного не высказывал …» [2, VIII: 200].

С мотивом расплаты у Блока связано не только нравственное, но и генетическое чувство вины. В поэме «Возмездие» Блок пытается применить принцип детерминизма реалистической литературы, показывая связь личности и среды, закономерность гибели дворянства в историческом аспекте и в неразрывной связи с личностными поисками.

Наиболее близка ему концепция постоянно изменяющейся России. В письме Розанову от 20 февраля 1909 г. поэт писал, что русской классической литературой и, в первую очередь, Пушкиным завещана «концепция» живой, могучей и юной России» [2, VIII: 277]. Все это ему хотелось воплотить в главном произведении своей жизни, которым стала поэма «Возмездие».

Не случайно в последние, столь трудные для него месяцы жизни, Блок вновь обращается к поэме. Теперь герой уже не гибнет под копытами коня (пророчество 1908 г.), а соединяется с народом. «Сына» спасает простая девушка с именем богоматери — Мария.

И в то же время Вяч. Иванов очень чутко уловил отход от христианских мотивов именно в поэме «Возмездие»: «Богохульное «Возмездие», а вот еще и «Благовещенье»! Совершенно недопустимое кощунство, надругательство — и над Кем? …» [6, 2: 731].

В Октябрьской революции Блок увидел силу, которая может уничтожить старую пошлость. Поэтому он сразу принял сторону большевиков. Но это было «музыкальное примирение» с большевиками. Блок писал, культура «есть музыкальный ритм». Он рассматривал всю историю человечества как смену музыкальных и немузыкальных эпох. Движение, покинутое духом музыки, становится просто цивилизацией. Накануне революции культура гуманизма испытывает кризис, утеряв «дух музыки» и превратившись в «гуманную цивилизацию». Художник же выступает на стороне стихии, «музыкальной волны», является носителем и хранителем «духа музыки». Но хранителем культуры видится Блоку и народ: «…не парадоксально будет сказать, что варварские массы оказываются хранителями культуры, не владея ничем, кроме духа музыки, в те эпохи, когда обескрылевшая и отзвучавшая цивилизация становится врагом культуры, несмотря на то, что в ее распоряжении находятся все факторы прогресса — наука, техника, право и т. д.» [2, VII: 111]. Поэтому свое место художника он видит рядом с народом.

«Двенадцать» — музыкальное восприятие революции. В этой поэме возникает и образ Исуса Христа, вызвавший возмущение у многих современников. Блок подчеркивал, что у него впереди красногвардейцев идет именно Исус, а не Иисус, что связано со стремлением ввести в поэму образ земного Спасителя, близкого народной массе. Д. Андреев, определяя путь Блока и его значение в метаисторическом плане, пишет, что «Двенадцать» — «последняя вспышка светильника, в котором нет больше масла; это отчаянная попытка найти точку опоры в том, что само по себе есть исторический Мальстрем, бушующая хлябь, и только; это — предсмертный крик» [1: 245]. Во многом соглашаясь с автором этих строк, все-таки хочется понять причины, побудившие поэта именно так воссоздать революцию. Прекрасный знаток русской литературы серебряного века эмигрант П. Струве, неоднократно обращавшийся к поэме «Двенадцать», объяснил истоки этого произведения безмерной любовью Блока к родине.

После смерти Блока критик написал проникновенные слова о великом значении поэмы «Двенадцать» и соотношении божественного и сатанинского в ней: «… «Двенадцать» — величайшее достижение Блока. В нем он мощно преодолел романтизм и лиризм, в совершенно новой своей форме сравнялся с Бальзаком и Достоевским. С Бальзаком — в объективном, достигающем грандиозности, изображении мерзости и порока; с Достоевским, кроме того, — в духовном, пророческом видении, что в здешнем мире порок и мерзость смежны со святостью и чистотой в том смысле, что не внешняя человеческая стена, а только какая-то чудесная, незримая, внутренняя черта их разделяет в живой человеческой душе, за которую, в земном, неизбывно борются Бог и Дьявол, Мадонна и Содом» [7: IХ].

Блок услышал «музыку революции». Но умер он, разочаровавшись в новой власти пришедших большевиков. Идея насилия не могла быть воспринята великим поэтом-гуманистом.

От прозрения Лика Вечной Женственности через демонологию народа, духовное единство со скитским Христом в «Осенней любви» до демонизированного, появляющегося из снежной вьюги в «Двенадцати» — таковы основные моменты восприятия Блоком Христа. По мнению Н. Бердяева, поэт вел «страшную игру с Ликом Христа».

Но за год до смерти Блок вновь обратился к главной теме своей юности — духовному отцу своему Владимиру Соловьеву и по-новому оценил его роль. Это связано с тем, что сам поэт начал прозревать третью силу — силу Божественного Провидения, еще искаженную демоническими усилиями: «Целью моих слов была только попытка указать то место, которое для некоторых из нас занимает сегодня память о В. Соловьеве. Место это еще полускрыто в тени, не освещено еще лучами никакого дня. Это происходит потому, что не все черты нового мира определились отчетливо, что музыка его еще заглушена, что имени он еще не имеет, что третья сила далеко еще не стала равнодействующей и шествие ее далеко не опередило величественных шествий мира сего» [2, VI: 159].

Сам же Блок мужественно прошел весь путь исканий вместе с народом, пережив взлеты и падения Духа. Перед самой смертью ему было назначено заглянуть в тот Ад, который должен еще будет пережить народ, ведомый неправедной демонической силой. Этот адский огонь обжег поэта, обрек на страшные муки. Эти муки стали предвестием разрушительного, трагического пути, который мы прошли еще не до конца. Блок предупредил нас об этом. Но он остался в народной памяти еще и вестником иных миров, напоминающим о них: «На бездонных глубинах духа, где человек перестает быть человеком, на глубинах, недоступных для государства и общества, созданных цивилизацией, — катятся звуковые волны, подобные волнам эфира, объемлющим вселенную; там идут ритмические колебания, подобные процессам, образующим горы, ветры, морские течения, растительный и животный мир. Эта глубина духа заслонена явлениями внешнего мира» [2, VI: 163].

Эти миры дано было видеть гениальному поэту и возвещать о них.


____________________________

1. Андреев Д. Роза мира. М., 1993.

2. Блок А. А. Собр. соч.: В 8-ми тт. М.; Л., 1960 – 1963.

3. Блок А. А. Записные книжки. М., 1965.

4. Брюсов В. Я. Письма // Литературное наследство. М., 1975. Т. 85.

5. Известия АН СССР. Сер. Литературы и яз. М., 1982. Т. 41, вып. 2.

6. Иванов В. И Собр соч. Брюссель, 1971 – 1979.

7. Струве П. In memoriam // Руль. Берлин, 1921. № 261, от 25/12.


В. Ю. Бурлак

1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   21

Похожие:

Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconПлан: История находки «Слова о полку Игореве». Сюжет «Слова…»
Это “золотое слово” учит нас любить свою родину Россию и хранить ее единство, вот почему я выбрала темой своего реферата это бессмертное...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» icon«Слово о полку Игореве» в русском искусстве» (9 класс)
И не столь много в ней произведений, которые принадлежали бы гениальным писателям. Одно из таких великих произведений памятник древнерусской...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconУрок № Жанр. Сюжет и композиция «Слова о полку Игореве»
Адрес: ст. Донгузская, ул. 9 Пятилетки, д. 15, кв. 26; тел. 39-63-17, моб. 89225490522
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconАнжела Олеговна Мельник
Методика организации диалогического изучения «слова о полку игореве» в школьном курсе «литература»
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconЛитература как искусство слова и её роль в духовной жизни человека
Самобытный характер древнерусской литературы. Р. К.:»Повесть об азовском осадном сидении донских казаков» «Слово о полку Игореве»...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconВопросы по литературе предназначены для абитуриентов, поступающих по специальности 050148 Педагогика дополнительного образования
Почему образ Ярославны из «Слова о полку Игореве» вошел в галерею классических образов русской литературы?
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconЛитература ХI хiх веков курсовая работа
Проблема жанра «Слова о полку Игореве» как раз относится к таким вопросам, так как самым теснейшим образом связана с вопросом об...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconЛитература до XVIII века почти неизвестна. Не считая нескольких произведений, таких как «Слово о полку Игореве»
Русская литература до XVIII века почти неизвестна. Не считая нескольких произведений, таких как «Слово о полку Игореве» и «Житие»...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconКнига посвящена проблемам, связанным с изучением «Слова о Полку Игореве»
Рецензенты: доктор филологических наук, профессор, академик ан рт закиев М. З., доктор исторических наук, профессор, член-корреспондент...
Л. И. Зарембо история заглавия «слова о полку игореве» iconУрок внеклассного чтения на тему: «Нераскрытые тайны «Слова…» (9 класс)
Цель: показать «Слово о полку Игореве» как предтечу великой русской литературы, как произведение, в котором ярко раскрыт менталитет...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница