И. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод




Скачать 251.83 Kb.
НазваниеИ. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод
Дата08.10.2012
Размер251.83 Kb.
ТипДокументы


И.С.Смирнов


Китайская поэзия: понимание и перевод


Хрестоматийное стихотворение Ли Бо (701–762) «Сетования на яшмовых ступенях» (Юй цзе юань, см. Тан ши цзянь шан цыдянь 1985: 244) прославлено в китайской словесности. И это при том, что отдельное стихотворение за редчайшими исключениями не воспринимается и не рассматривается традиционной поэтической критикой вне поэтического цикла, даже вне всего творческого наследия поэта, а чаще и вовсе – вне собрания произведений разных поэтов, объединенных династийной хронологией, общей темой или стихотворной формой, нумерологически значимым числом («триста стихотворений», «тысяча поэтов» и т.п.) или по другому, порой достаточно произвольному, признаку (подробнее см. Смирнов 2000 : 265–267).

Для нас попытка тщательного анализа одного поэтического текста в многообразии его внутрипоэтических связей может быть весьма плодотворной, поскольку способна продемонстрировать принципиально иное, в сравнении с европейскими, устройство поэзии в целом, а, тем самым, – особенности восприятия этой поэзии и, как следствие, возможности ее переложения на европейские языки.

Выбор Ли Бо, разумеется, не случаен. Это – признанный мастер китайской поэзии, его стихи представлены в самых авторитетнейших изборниках; он широко известен в России и Европе, его много переводили и продолжают переводить – ученые синологи, поэты-переводчики, безвестные любители. И практический каждый, кто прикасался к творчеству великого китайца, делал неизменную оговорку о невозможности понять его гений и, тем более, достоверно передать иноязычными словами впечатление от его стихов.

Стихотворение «Сетование на яшмовых ступенях» входит в число наиболее часто переводимых текстов Ли Бо. Во-первых, оно есть во многих известных китайских антологиях, и его трудно миновать; во-вторых, европейцев с самого начала знакомства с китайской поэзией привлекала форма цзюэцзюй – так называемых, «оборванных, или усеченных, строф» и в самом деле представляющих собой квинтэссенцию старинной лирики; в-третьих, оно, это стихотворение, внешне выглядит соблазнительно простым – ни имен, требующих сложных объяснений, ни трудных для восприятия географических названий, ни пугающе причудливой образности; зато, в-четвертых, в стихотворении присутствует тот набор поэтизмов – осень, ночь, луна, – который, не царапая слух и глаз европейца, воспринимается как присущий именно китайской поэзии; наконец, традиционная китайская критика весьма высоко оценивала это стихотворение.

Итак, сначала подстрочник (// – обозначает сильную цезуру, / – более слабую).


Сетования на яшмовых ступенях

Юй цзе юань


玉階怨


玉yu階jie生sheng白bai露lu

夜ye久jiu侵qin羅lo襪wa [miat]

卻que下xia水shui晶 jing帘lian

玲ling瓏long望wang秋qu月yue [ngiat]


Яшмовое крыльцо/ рождает белую росу;

юй цзе шэн бай лу

Ночь длится…// Полонен шелковый чулок.

ю цзю цинь ло ва

Вернуться, опустить / водно-хрустальный занавес –

цюе ся шуй цзин лянь

Звеняще-прозрачный… //Созерцать осеннюю луну.

лин лун ван цю юэ


Оговорюсь, что хотя подстрочник всегда передает только самый поверхностный смысл и весьма условен, но для такого грамматически аморфного языка как старинный китайский вэньянь, он еще и создает иллюзию синтаксической внятности, которая в реальности возникает только после тщательного анализа формальных и содержательных особенностей конкретного стихотворения.

Итак, перед нами классическое пятисловное четверостишие (у янь цзюэцзюй) с цезурой после второго слова-знака (одной косой чертой отмечена слабая цезура, двумя – более сильная) и рифмой на концах четных строк – а b c b (в современном произношении рифма утрачена: wa – yue; прежде она была miat – ngiat). Другой, более распространенный тип рифмовки – а а b а, и оба они маркируют разное ритмико-синтаксическое движение в четверостишии. Дело в том, что четыре строки цзюэцзюй располагаются в порядке «зачина» (ци), «ответа» (чэн), «поворота» (чжуань) и «узла» (цзе) и могут группироваться или попарно (как в нашем случае), или как три строки плюс одна. Таким образом, рифма фиксирует композиционное разделение данного четверостишия на два двустишия, взаимоотношения которых будут рассмотрены дальше.

Сейчас попробуем слова за словом и строка за строкой проанализировать подстрочник на предмет точности выбранных русских слов и словосочетаний, а также для установления более или менее отчетливых синтаксических отношений между ними.

В китайской поэзии названия стихотворений играют важнейшую роль. Нередко именно они позволяет сориентироваться во многих существенных внутритекстовых обстоятельствах, которые в силу особенностей китайского языка и китайской поэтики установить затруднительно или невозможно. Название часто выступает как своеобразный ключ к смысловой и грамматической структуре стиха.

В нашем примере слово-иероглиф юань (в оригинале это третий, последний, знак заглавия), переведенный нами пока с достаточной долей условности как «сетования», сам по себе указывает только на семантическое поле эмоции, покрывающей достаточно обширное синонимическое пространство от грусти, тоски, печали до душевных терзаний, жалобы, ропота. В китайской поэзии, лирической по преимуществу, различные модификации чувства тоски представлены очень широко. Как писал первый известный по имени китайский поэт Цюй Юань (У1–Ш вв. до н. э.), «нет веселья на сердце так давно и так долго, И печаль за печалью вереницей проходят». Нам важно определить место использованного Ли Бо знака юань в длинном ряду синонимов и понять его смысловую индивидуальность.

Большинство поэтических примеров со знаком юань отчетливо демонстрируют присутствие в его семантике не просто безотчетной грусти или острой печали, причина которой неизвестна или глубоко упрятана, но и внятно выраженной, имеющее вполне конкретный повод досады или даже обиды. Поэтому в глагольной форме (грамматическая аморфность письменного китайского языка вэньянь позволяет морфологизировать юань и как имя, и как глагол) юань обычно имеет значение «винить», «роптать», «проклинать». В столь типичных для китайского стиха параллельных конструкциях юань обычно выражает более сильную и активную эмоцию, чем синонимичные ему слова, в частности, наиболее близкое хэнь– тоже понимаемое как тоска или печаль с оттенком обиды (см.Тань Аошуан 2004:215).

Бином юйцзе, которым начинается заголовок стихотворения, по нормам грамматики должен рассматриваться как определяемое цзе с предшествующим ему определением юй. Цзе – имеет словарное значение «крыльцо», «ступень( –ни)» и трудностей для понимания не представляет, разве что следует оговориться, что конструктивно китайское крыльцо гораздо более обширно, оно, как правило, тянется вдоль всего фасада здания, а нередко и охватывает его с боковых сторон и даже по всему периметру как своего рода терраса (отсюда нечастое словарное значение «помост»).

Эпитет юй – в традиционном русском переводе «яшмовый». На самом деле имеется в виду не яшма, а нефрит, с древности очень популярный в Китае как материал для изготовления ритуальных и магических предметов, что прочно связало его с представлениями о божествах и государях. Как писал В.М.Алексеев, «для китайской поэзии это эпитет ко всему лучшему, драгоценному, как к предметам, так и к отвлеченным понятиям… В китайской поэзии яшма обладает мистическими свойствами: она чиста, струиста, тепла и влажна… обладает чистым звуком» (Алексеев 1958: 106) Не случайно, яшма, особенно молочно белая, ассоциировалась с физической красотой женщины, являясь идеальным символом совершенства ее тела.

Все сказанное, тем не менее, не слишком приблизило нас к пониманию смысла заголовка «Сетования на яшмовых ступенях». Чаще всего так случается при обращении только к словарям, даже самым подробным. Помочь могут контексты, собранные в знаменитом конкордансе Пэйвэнь юньфу («Сокровищница рифм с приложением литературных текстов», 1711). Среди прочего там находим, во-первых, самое раннее употребление сочетания юйцзе в «Оде Западной столице» Бань Гу (32–92): «Яшмовые ступени это отделанное яшмой крыльцо» – заметим себе, что бывало и такое; во-вторых, строки из знаменитой «Оды о собственной печали» (Цзы дао фу) выдающейся поэтессы 1 в. Бань–цзеюй: «Цветущий дворец во прахе, на яшмовых ступенях – мох; внутренний двор густо зарос, зарос зеленой травой» (Пэйвэнь юньфу, 1:379.2). Тут требуется пояснение, тем более, что почти наверняка, как станет ясно из дальнейшего, «Ода» представляет собой один из главных источников разбираемого нами стихотворения Ли Бо.

Та, кто осталась в истории китайской поэзии под именем поэтессы Бань, была наложницей (об этом свидетельствует ее придворный в этом качестве ранг – цзеюй) императора Чэн-ди, который, отлучив ее от ложа, оставил доживать век в одиночестве в одном из отдаленных дворцовых покоев. Свою судьбу она и оплакивает в «Оде о собственной печали». Так «яшмовые ступени» становятся не только поэтическим символом государева дворца, но своеобразной метой множества позднейших стихотворений о лишенной государевых милостей гаремной деве и, шире, покинутой возлюбленной вообще.

Окончательно это связь закрепилась, судя по Пэйвэнь юньфу, стихотворением Се Тяо (464–499) «Сетование на яшмовых ступенях» (название которого Ли Бо повторил дословно): Вечером в тереме/ опустила жемчужный полог;//Блеснул светлячок/ – погас–расстаял во мраке. // Долгая ночь… /Шью одежды из шелка; //Думы о вас / – когда же конец им?

Таким образом, заглавие позволяет нам поместить стихотворение Ли Бо в определенный тематический контекст, что должно существенно помочь в его дальнейшем анализе, в первую очередь, с определенностью признать в лирическом персонаже женщину, для чего других очевидных оснований в тексте нет: личные местоимения в старом китайском литературном языке вэньяне, особенно в его поэтической версии, встречаются крайне редко. Насколько это непростая и неочевидная операция свидетельствуют многочисленные ошибки даже опытных синологов, которые, пренебрегши «тематическим контекстом», грамматизировали «женские» стихи как «мужские». Так, Л.Н.Меньшиков (1926–2005), переводя одно из известнейших стихотворений Ван Вэя (ок. 701–ок.804), не обратил внимание на «яшмовые ступени», и тоскующая дева превратилась в мужчину, хотя «яшмовые ступени, зарастающие травой», – очевидная отсылка и распространенная версия приводившейся строки Бань–цзеюй «на яшмовых ступенях – мох» – и недвусмысленно настаивают на «женском» прочтении.

Двинемся дальше. Первая строка –- Яшмовые ступени/ рождают белую росу – кажется нетрудной для понимания. Грамматически ее, правда, можно интерпретировать и как На яшмовых ступенях рождается белая роса, – но в пользу первого варианта говорит не только наиболее характерная для китайского языка последовательность подлежащее–сказуемое, но следующие немаловажные доводы: поскольку речь скорее всего, как говорилось, идет об императорском дворце, то ступени вероятно и в самом деле сделаны из нефрита, а одно из почитаемых китайцами свойств этого минерала – способность оставаться холодным в жару и теплым в холод; поскольку поэту, как мы увидим из дальнейшего, важно указать в числе прочего на воцарившийся в природе холод, то теплый нефрит и в самом деле словно бы отпотевает влагой – образ, который жалко было бы потерять. Кроме того субъектная позиция больше соответствует ключевой роли, которую очевидно бином юй цзе – «яшмовые ступени» играет в стихотворении: при всей принятой в четверостишиях жесточайшей экономии слов (23 знака, включая заглавие) только эти два иероглифа повторяются. Вообще метафорическое использование глагола «рождаться» (шэн) достаточно резко контрастирует здесь с его привычным употреблением, в частности, у самого Ли Бо, ср. строки: Изумрудный лотос/ родился в укромном источнике (Гу фэн,38) или Одинокая орхидея/ родилась в укромном саду.

«Белая роса» (бай лу) – кроме прямого словарного значения имеет и метафорическое – «иней», которое, видимо, восходит еще к Шицзину («Книга песен», ХП–У1 вв. до н.э.), где сказано: «Белая роса сделалась инеем» (Ши цзи чуань:1.6,17; ср. русский перевод:Шицзин 1957:1.Х1,1У.2). Вообще эпитет «белый» с древности прочно ассоциировался с Западом (отсюда смысловые оттенки заката), осенью, тщетой жизни и т.п. Не случайно «белой росой» называется один из 24-х сезонов года, длящийся с 7-8 по 23-24 сентября, когда в природе проявляются первые признаки осеннего увядания. В поэзии эти смысловые обертоны явлены во всей полноте [ср. у Ли Бо: Белая роса…/ Вянет все цветущее и созревшее (т.е. цветы и плоды); или: Белая роса../ вижу: день догорает;// Алые краски /с падением инея блекнут; у него же весьма важное соположение двух ключевых эпитетов нашего стихотворения: Осенняя роса бела, словно яшма (точнее: нефрит); у Хань Юя (768–821): Белая роса /пала на белые травы, //полынь и орхидея / вместе вянут и чахнут («Осенняя печаль»); число примеров легко умножить].

Вообще «роса» в китайской поэзии весьма емкий символ. С древности с нею связывали и представление о быстротечности человеческой жизни, и надежду на обретение бессмертия: считалось, что святые небожители питались только небесной росой. Как символ краткости жизни, роса, вероятно, впервые появляется в народной песне юэфу эпохи Хань (Ш в. до н. э. – Ш в. н. э.): Как быстро исчезла роса// со стрелок дикого лука! Исчезла, но поутру ляжет опять.// А человек, в могилу сойдя, разве вернется? Потом этот образ использовал поэт и полководец Цао Цао (155–220): Человеческой жизни срок каков? – Примерно, как у утренней росы.

Кроме того, поскольку «белая роса», как говорилось, есть также образное обозначения инея, нельзя упустить и ассоциации, связанные со словом «иней» (шуан). Традиционно символизируя в поэзии седину, иней тоже прочно ассоциируется с человеческой старостью и сопутствующей ее приходу печалью. В 15-ом стихотворении из цикла «Песни осенней заводи» (Цю фу гэ) Ли Бо эта связь особенно зрима: Белые волосы –/ на три тысячи саженей, //оттого и тоска /столь же долга. //Не узнать – /в светлом зеркале //откуда /появился осенний иней. У него же в «Веяньях древности» (Гу фэн): Только иней/ в зеркале появился.. Задолго до Ли Бо поэт У Цзюнь (459–520) написал: Иней осенний/ ложится на пряди висков. Похожие строки есть и у Бо Цзю-и (772–846): Осенний иней /захватил виски до корней.

Нельзя не сказать и о традиции сравнения осенней росы с яшмой, которое использует, в частности, сам Ли Бо: Осенняя роса/ бела, словно яшма (цю лу/ бай жу юй, Гу фэн, 23), что создает в первой строке сложнейшую перекличку не явленных впрямую смыслов.

Наконец, самое время упомянуть об эротических коннотациях, которыми роса обладает в китайской культуре: наряду с дождем, пролившимся из тучи, это – одно из образных обозначений мужского семени (кстати, эпитет «белый» тоже по преимуществу «мужской»). И здесь стоит вернуться к определению «яшмовый», которое в числе прочих смысловых оттенков тоже не лишено и эротического – ср. такие словосочетания как юйфан – «брачные покои», юцюань – «яшмовый источник» (по китайским представлением совокупление – «питье из «яшмового источника»» – способствовало долголетию), «яшмовый стебель», «яшмовые ворота» и т.п. Прочитанная в подобном контексте первая строка обретает, пожалуй, подлинную смысловую глубину и столь ценимую китайскими знатоками многозначность.

Вторая строка в своей доцезурной части явно отсылает к инвариантному стихотворению Се Тяо, у которого «долгая ночь» (чан е). Но у Ли Бо ночь – подлежащее, а следующий знак цзю, стоит в позиции сказуемого и может быть переведен или кратким прилагательным («ночь долга»), или глаголом («ночь длится»). Последнее предпочтительнее, поскольку лучше передает течение времени, эту бесконечно длящуюся ночь тоски, особенно имея в виду, что в глагольном значении у знака цзю акцентирован смысл «задерживаться», «мешкать», «затягивать свое пребывание».

Далее после сильной цезуры следует синтаксически почти и не связанные с предыдущими три знака, переведенные как «полонен шелковый чулок». Цинь– слово с сильной эмоциональной окраской и чаще всего выступает в функции глагола со значениями «захватывать», «грабить», «овладевать», «проникать», «вторгаться» (в современном язык является частью бинома циньлюэ– «агрессия»). Выбор безличной формы отглагольного краткого прилагательного продиктован только требованиями русского синтаксиса, поскольку фраза «ночь длится» нетипичным для китайской поэтической грамматики образом отделяет субъект («белая роса») от объекта («шелковый чулок»).

(Вообще сложные конструкции не слишком часто встречаются в классической поэзии, обычно строка представляет собой законченное синтаксическое целое, а переносы редки. Но попадаются тем более показательные исключения, в том числе, в стихах Ли Бо, известного своей поэтической эксцентричностью. Так, в известном стихотворении «Ван Луню» последнее двустишие в дословном переводе и с сохранением синтаксиса оригинала будет выглядеть совершенно причудливым образом: Персиковых Цветов озера вода/ глубиной в тысячу чи// не достигнет Ван Луня, провожающего меня, чувств, – ср. «расшифровку» в очень точном переводе Л.Эйдлина: И озера Персиковых Цветов/ бездонной пучины глубь// не мера для чувства, с каким Ван Лунь/ меня провожает в путь.– Эйдлин 1984:307)

Чулки (ва), «полоненные», т.е. намокшие от росы, кроились в виде невысоких сапожек, в которые заправлялись штаны – их женщины надевали под юбку. Разумеется, шелковые (ло) чулки носили только высокородные дамы. Собственно говоря, в рассматриваемом стихотворении эти шелковые чулки – второй после «яшмовых ступеней» намек на то, что его лирический субъект – женщина, что она не простолюдинка, что она взволнована: во-первых, вышла на крыльцо в чулках, не надевши туфель, во-вторых, долго («ночь длится») не замечает, что они от росы промокли насквозь. Кроме того, кажется существенным, что эпитет «шелковый» присутствует и в «исходном» тексте Се Тяо, где одинокая героиня ночь напролет шьет для возлюбленного шелковые одежды (ло и).

Второе двустишие начинается двумя глаголами, как обычно, в поэтическом языке, лишенными грамматических показателей лица и времени, и из осторожности переведенными парой инфинитивов – «вернуться» (цюе), «опустить» (ся)(см. Жолковский, Смирнов 2004) . Вообще нормативная грамматика требует передавать такую глагольную пару причастием и глаголам – «вернувшись, опустить» (см. Яхонтов 1974: 73), но общая неопределенность атмосферы стихотворения заставляет избегать излишней конкретизации.

«Водно–хрустальный занавес» – имеется в виду полог, сделанный из низок горного хрусталя, который китайцы называли «семя (или «зародыш», или «сущность») воды» (шуй цзин), а в древности считали окаменевшим льдом. Для нас важно подчеркнуть в контексте всего стихотворения устойчивую образную связь хрусталя с росой, холодом (сравнение с льдинками) и луной, а «занавеса» – полога кровати – с любовной темой. При этом в поэзии поднятый кроватный полог, как правило, символизировал женское одиночество, а опущенный – счастливое любовное свидание. Подчеркнем, что в инвариантном стихотворении Се Тяо присутствует полностью совпадающая по общему смыслу («опустила полог»), но синонимичная в деталях (не «водно-хрустальный», а чжу – «жемчужный», и полог записан другим иероглифом, но с тем же звучанием – лянь) строчка. М.Е.Кравцова, рассмотревшая любовно-лирические стихотворения направления Юнмин (вторая половина У– начало У1 в.), выделяет особую группу стихотворений о «бытовых реалиях, напоминающих о спальне», куда входят и стихи о пологе – «Воспеваю полог» Ван Жуна и «Воспеваю полог» Шэнь Юэ (см. Кравцова 2001: 210–211).

Последняя строка начинается двумя иероглифами, грамматическую роль которых трудно определить. Функционально лин-лун – это звукоподражание, в данном случае, призванное передать легкий звон, с которым опустился хрустальный полог, поэтому оно, скорее, тяготеет к предыдущей строке. Однако в общем синтаксисе второго двустишия лин-лун выполняет ту же роль, что в первом играла фраза е цзю – «ночь длится», – разрывает логическое движение событий. Как слова «ночь длится» отделяли подлежащее «роса» от сказуемого «полонила» (сообщив ему форму «полонен»), так лин-лун прерывает ряд однородных (при любой морфологизации) сказуемых: «вернуться», «опустить», отделяя от них «взирать», т.е. имеет место нечто вроде вставного или вводного предложения, которое пунктуационно могло бы в переводе браться в тире.

Подобные звукоподражания широко распространены в китайском поэтическом языке, и, как правило, их семантика значения не имеет: знаки подбираются исключительно по фонетическому принципу. Однако в нашем случае обращают на себя внимание некоторые значимые тонкости. Кроме чисто звуковой формы, оба знака имеют общее словарное значение – «звон яшмы (нефрита)» или «звон яшмовых подвесок» (заметим: яшмовые подвески на поясе– важная деталь придворного женского наряда; ср.строку из юэфу танского поэта Ван Цзяня (766–830): «Яшмовые подвески звенят лин-лун// на утренней заре»). У обоих иероглифом один и тот же детерминатив – «яшма», т.е. знак, ключевой для всего стихотворения. Как осмысленный бином в поэтическом языке лин-лун очень часто выступает метафорой снега, а лин с детерминативом вода имеет значения «холодный», «морозный», «зябнуть», «мерзнуть» (вспомним, что и хрусталь устойчиво связан с холодом).

Далее после сильной цезуры следуют три последних иероглифа: ван цю юэ – «взирать на осеннюю луну». Ван – слово высокого лексического строя, не обыденное цзянь – «смотреть», а именно «взирать», «смотреть вдаль» (часто – с высокой башни, что, по китайским представлениям, есть действие, имеющее магическое и космическое значение) – ср. у Ли Бо: Окрестности обозрел (ван) с террасы Ланъе; или: Поднимаюсь все выше, озираю (ван) четыре моря (Китай называли страной среди четырех морей, но в реальности, разумеется, ни с какой вершины увидать эти «четыре моря» невозможно, т.е. ван здесь имеет значение «устремлять взор»). Но у этого знака есть и значения: «с надеждой взирать…», «уповать», «чаять», что в контексте нашего стихотворения, во всяком случае, следует учитывать.

Созерцание луны, тем более осенней – частый мотив китайской лирики. Пожалуй, яснее всего можно продемонстрировать наиболее традиционные обертоны этого мотива на примере знаменитого стихотворения Ли Бо «Дума тихой ночью» (Цзин е сы):

Возле постели ясной луны блик – / Чудится, это – на земле иней;/ Поднимаю) голову – смотрю на ясную луну, / Опускаю голову – думаю о родном крае. (Тан ши цзянь шан цыдянь 1985: 249)

Для краткости дадим его парафраз, стараясь акцентировать наиболее существенный для нас и для стихотворения «лунный» мотив. Итак, поэт на чужбине тоскует по отчему дому, и тоска эта особенно остра ночью; а тут еще луна положила рядом с постелью блик, похожий на иней, который всегда напоминает об осени – значит, скоро конец года, еще одного, проведенного на чужбине, и о старости – с инеем традиционно, как мы помним, сравнивается в поэзии седина на висках. Так что лунный свет/иней напомнил поэту о быстротечности жизни, и потому он думает о родине, когда смотрит вниз, мечтая вернуться домой, покуда не исчерпались еще годы земного бытия. Хорошо видно, что и «Думе тихой ночью» взгляд на луну рождает устойчивый круг ассоциаций, а опорными словами оказываются все те же ключевые образы нашего стихотворения, присутствующие в нем явно или в подтексте: иней (=роса) –осень – белый– седин – ночь– луна–тоска. Наконец, если сказать, что одной из постоянных метафор луны служит яшма, а у древнего поэта – государя династии Лян (У1 в.) есть известная строка: Ночная луна – словно осенний иней, – то мы увидим, если не математическую, то поэтическую (иней=белая роса, луна= иней, следовательно: луна=белая роса=яшма) формулу, которая являет нам стихотворение Ли Бо, буквально пронизанное белизной и холодом.

Последняя строка, кроме всего сказанного, – один из примеров часто и справедливо оспариваемой, но все-таки не лишенной оснований точки зрения, что китайское стихотворение являет, благодаря изобразительности иероглифов, еще и некую зрительную картину, проясняющую содержание. У пары знаков лин-лун, как мы, говорили, ключи одинаковые – «яшма», у ван – «взирать» – ключ «луна» (древнейшее исходное значение этого знака: «смотреть на луну»), а два последних иероглифа не имеют столь зримой глубинной этимологии и видятся в их словарных значениях. Так что с учетом дополнительных смыслов, сообщаемых ключевыми знаками иероглифов, возникает следующий, параллельный смысловому зрительный ряд: яшма – яшма – луна – осень – луна. Какие-то дополнительные обертоны от этого безусловно возникают.

Впрочем, «познакового» анализа стихотворения для его исчерпывающего понимания недостаточно. Посмотрим как устроено наше четверостишие на уровне композиции.

Каждое из двустиший не только вполне автономно, но они весьма резко противопоставлены одно другому. Так, действие первого протекает вне помещения, на дворцовых ступенях – это в пространственном отношении – низший уровень (условно: уровень земли), следующий, чуть более высокий – где-то у верхнего края чулка, т.е. едва выше поверхности крыльца. «Большое время» – сезон года – впрямую не названо, дана только его примета – роса; зато отмечено время суток – ночь, но ее рамки разомкнуты, она длится. Субъекты действия только неодушевленные: ступени, ночь, чулок. Все три предиката обозначают действия, протекающие одновременно и независимо: ступени рождают росу, ночь длится, чулок полонен, но при этом все двустишие остается статичным. Наконец, в нем царит полнейшее безмолвие.

Во втором двустишии субъект отсутствует, но благодаря глаголам – вернуться, опустить, взирать – его (ее) присутствие вполне ощутимо. Действие происходит внутри помещения, и хотя число предикатов то же, что и в первом двустишии, второе гораздо динамичнее, поскольку здесь все три глагола передают последовательность поступков. Время суток не названо, дана только его примета – луна, зато сезон – осень – обозначен прямо, т.е. ситуация прямо противоположная той, что была в первом двустишии. Появляется и звук – то самое лин-лун, звон опускаемого полога. Взгляд, обращенный к луне, в последней строке расширяет пространство стихотворения до уровня неба (все стихотворение оказывается пронизанным восходящим движением от первых знаков «яшмовые ступени» (земля) до последних – «осенняя луна»(небо)), и, таким образом, человек, не названный, но присутствующий в стихотворении, занимает привычное положение между небом и землей в фундаментальной триаде китайского умозрения небо–человек–земля (тянь–жэнь–ди), символизирующей высшую природную гармонию.

Таким образом, мы можем признать, что короткое двадцатисловное четверостишие Ли Бо представляет собой весьма сложную конструкция на всех уровнях – от грамматики и семантики до культурно-философских универсалий. Оно наполнено множеством непроявленных смыслов, которые для своей актуализации требуют известных усилий. Здесь уместно сделать два замечания. Во-первых, все проделанные над текстом операции не выходят за рамки традиционных процедур понимания поэтического текста и, собственно, на такое понимание и опирались. Другое дело, что старая культура, предполагавшая и обеспечивавшая для определенного слоя населения (к которому, как правило, принадлежали и поэты, и читатели поэзии) одинаковый уровень образования, т.е. твердое усвоение (заучивание наизусть!) всех главнейших памятников высокой словесности – от канонических сочинений до фундаментальных поэтических антологий, – автоматизировала эти процедуры до такой степени, что чтение любого стихотворения (или всякого другого литературного текста) сопровождалось его пониманием во всем многообразии ассоциаций, цитат, намеков и т.п. Покуда это было возможно, классическая поэзия существовала, а когда обилие и сложность внутрипоэтических связей превысили некий пороговый уровень стандартной образованности – она умерла (см. подробнее: Смирнов 1989: 22–29).

Но до той поры едва ли не главным наслаждением знатока – ценителя поэзии являлся именно процесс понимания, узнавания, угадывания всего того, что скрывается за внешне непритязательным («пресным» дань, в китайской терминологии) иероглифическим фасадом стихотворения, даже нарочито прозрачным, сквозь который легко проникает профанный взгляд и либо не обнаруживает за ним почти никакой сущности, либо, поддавшись самообольщению, принимает форму за сущность и полагает ее ничтожной и недостойной внимания.

Видимо, можно говорить об универсальной «интерпретационной парадигме» китайской поэзии, корни которой – в архаических гадательных практиках, лежащих в основании всего китайского культур-комплекса. Реализации этой парадигмы весьма способствовал классический иероглифический язык вэньянь, в котором слово, как правило, равное одному слогу и записанное одним иероглифом, отличается принципиальной аморфностью, ничем не связано ни в своем начале, ни в конце, не имеет ни приставок, ни окончаний и может стоять где угодно, в какой угодно комбинации, обретая более или менее определенные грамматические свойства в зависимости от своего положения в контексте. Вследствие такой грамматической свободы отдельная строка и стихотворение в целом по сей день остаются предметом разнообразных, часто противоречивых интерпретаций, многие из которых, закрепившись в комментаторской традиции благодаря авторитету того или иного толкователя, служат путеводной нитью при чтении старинной китайской поэзии как для носителей языка, так и для иностранных исследователей и переводчиков.

Иными словами, принципиальная многозначность, открытость для толкований имманентно присущи китайскому стихотворению (разумеется, разным стихам в разной мере: «инвариантное» стихотворение Се Тяо имеет много меньшую глубину, чем текст Ли Бо) и отозвались в трактатах по поэтике в таких важнейших понятиях как «скрытые звуки» (ю инь) и, особенно, «таящееся накопление», или, в ином переводе, «хранилище невыразимого» (хань сюй) (оба толкования принадлежат В.М.Алексееву, см. Алексеев 2002: 1, 100). Известный средневековый (Х1 в.) поэтолог Сыкун Ту описывает сущность хань сюй следующим образом:

Поэт, ни единым словом того не обозначая,/ Может целиком выразить живой ток своего вдохновения./ Слова стиха, например, к нему не относятся, /А чувствуется, что ему не преодолеть печали (пер. В.М.Алексеева – Алексеев 1916: 189)

При этом, идеальное стихотворение внешне должно выглядеть по возможности просто и непритязательно, но скрывать в себе «неисчерпаемую глубину мысли» (ли хэнь шэнь).

После всего сказанного, нам должны быть более понятны восторги, которые китайские знатоки расточали разобранному выше стихотворению Ли Бо. Так, один критик говорил, «что эти двадцать слов, живо описывающие настроение женщины, которая томится в тоске, и расположенные так, что первые стихи дают понять, что ей и уходить не хочется, и на месте не стоится, а вторые – что ей и не сидится, и не лежится; – что эти два десятка слов стоят двух тысяч. Другой указывал на то, что, кроме заглавия, ничто здесь не называет той тоски, о которой идет речь, но она таится где-то позади слов» (см. Ли Бо 1925: 96).

Вот это самое «позади слов» до крайности осложняет перевод классических китайских стихотворений, особенно четверостиший, в которых из-за стесненности стихового пространства принцип хань сюй реализуется с максимальной полнотой. Обратимся все к тому же стихотворению Ли Бо «Сетования на яшмовых ступенях», полагая, что нам уже понятны и его слова и то, что позади них.

Не собираясь представить все существующие перводы, ограничимся только несколькими примерами:

Я стою… У яшмовых ступеней Иней повляется осенний./ Ночь длинна-длинна… Уже росой Увлажнен чулок мой кружевной./ Я к себе вернулась и, печально, Опустила занавес хрустальный,/ Но за ним я вижу: так ясна/ Дальняя осенняя луна (Ю.К.Щуцкий, 1922, см.: Дальнее эхо 2000: 163);

Яшмовый помост рождает белые росы…/ Ночь длинна: овладели чулочком из флера./ Уйду, опущу водно-хрустальный занавес:/ В прозрачном узоре взгляну на месяц осенний. (В.М.Алексеев, 1925, см. Ли Бо 1925: 88);

Ступени из яшмы/ давно от росы холодны./ Как влажен чулок мой!/ Как осени ночи длинны!/ Вернувшись домой,/ опускаю я полог хрустальный/ И вижу – сквозь полог – / сияние бледной луны. (А. Гитович, см. Ли Бо 1957: 83);

На крыльцо из нефрита/ белый иней россыпью лег./ Долгой ночью намокли / кружева узорных чулок./ Дома, полог прозрачный/ опустила, присела к окну;/ Сквозь хрустальные снизки [т. е., нити с бусинами] на осеннюю смотрит луну. (Арк. Штейнберг, 1983, рукопись).

Это, пожалуй, лучшие русские переложения этого стихотворения. Они сделаны переводчиками разных дарований, в разное время и с разными целями: от чисто научных до художественно-просветительских, но объединяет их одно: стремление прояснить все грамматические и смысловые связи.

Ю. К. Щуцкий, хотя количество добавленных им к ки­тайскому оригиналу значимых слов очень невелико, лишает Ли Бо его строгой лапидарности, выводит смысл «из-за слов», лишая стихотворение таинственной прелести и обаяния недо­говоренности. С первых же слов «Я стою...» перевод обрета­ет грамматическую категоричность, а с введением в текст отсутствующего там эпитета «печальна» — и категоричность смысловую, иными словами, лишается тех достоинств ориги­нала, о которых с таким пылом говорят китайские критики. Пожертвовавший единственной формальной приметой китайского стихотворения — рифмой (которая, как мы помним, в современном произношении отсутствует), В. М. Алексеев со­хранил все остальные особенности оригинала. Каждая строка из пяти значащих русских слов у него являет собой смысловое единство, отчетливо членится в точном соответствии с китай­ской нормой на два слова до цезуры и три после. В первых двух строках передана та лирическая неопределенность, которой восхищался китайский знаток. Собственно, она присутст­вует и в двух заключительных строках, где все три глагола (уйду, опущу, взгляну) лишены в качестве сказуемых подле­жащего, а следовательно — грамматического лица.

Переводчик заботливо подбирает русские соответствия китайским словам: от буквально точного «рождает» до «овладели» для глагола цинь, вариант, может быть, недостаточно «агрессивный» (кажется, лучше было бы нечто вроде «захватили», «полонили»), но несравненно более близкий к оригиналу, чем вялое, прямолинейное (к тому же, неверное) «увлажнили» Ю. К. Щуцкого. Очень характерен для переводческой манеры В. М. Алексеева и составной эпи­тет «водно-хрустальный», хотя, к сожалению, не найден рус­ский эквивалент для соседнего лин-лун — и звукового, и зри­тельного образа разом, нечто вроде «звеняще-прозрачного».

Профессиональные поэты А.Гитович и Арк.Штейнбер гораздо мастеровитее своих ученых коллег, но слишком вольно толкуют оригинал. Впрочем, разве в этом дело?

Можно ли вообще представить себе русскую версию этого стихотворения, которая позволила бы читателю искренне разделить восторги китайских знатоков и согласиться с мнением Чжу Си (ХП в.), сказавшего, что в «Сетованиях на яшмовых ступенях» Ли Бо – само совершенство? Возможно ли хотя бы приблизиться в переводе к передаче фундаментальных принципов китайской поэтики, а не только внешней формы стиха? Речь, если иметь в виду «широкого» читателя, вероятно, должна идти, в лучшем случае, о более или менее художественном парафразе, сопровождающем перевод вместе с подробными, но не сухими и не наукообразными, а «художественно» написанными комментариями. Путь, мягко говоря, не идеальный. Остается утешаться тем, что современные китайцы находятся примерно в том же положении: для чтения собственной классики им тоже необходимы и парафразы, и комментарии, и даже переводы на живой язык.

Правда, многовековая китайская поэтическая классика вовсе не однородна. Есть множество стихотворений, в которых таящийся «за словами» смысл воспроизводится при определенных усилиях почти без потерь. Такова, например, поэзия великого Тао Юань-мина, существующая по-русски в прекрасных переводах Л.Эйдлина. Есть образцовые переводы и других китайских поэтов. Но в любом случае важнейшей остается проблема прочтения и понимания стихотворного текста, на некоторых аспектах которой, не рассчитывая исчерпать тему, мы и остановились в настоящей работе.


Литература

Алексеев 1916 — В.М. Алексеев. Китайская поэма о поэте. Стансы Сыкун Ту (837-908). Перевод и исследование. С приложением китайских текстов. Пг., 1916.

Алексеев 1958– В. М. А л е к с е е в. В старом Китае. М. 1958.

Алексеев 2002 — В.М. Алексеев. Труды по китайской литературе. В 2 кн. M., 2002.

Дальнее эхо 2000 – Дальнее эхо: Антология китайской лирики УП–1Х вв./ В переводах Ю.К.Щуцкого. (Драгоценные строфы китайской поэзии, 1V). СПб. 2000.

Жолковский, Смирнов 2004 – А.Жолковский, И.Смирнов. Русское инфинитивное письмо и классическая китайская поэзия.//Лотмановский сборник. 3. М.2004. С.6

Кравцова 2001– М. Е. К р а в ц о в а. Поэзия вечного просветления. Китайская лирика второй половины У–начала У1 века. СПб., 2001.

Ли Бо 1925 – Л и Б о. Из четверостиший. Перевод с китайского В.М.Алексеева// Восток. Журнал литературы, науки и искусства. Книга пятая. М.–Л., 1925. С. 87–102

Ли Бо 1957 – Л и Б о. Избранная лирика. Пер. с кит. А.Гитовича.М., 1957.

Пэйвэнь юньфу («Сокровищница рифм с приложением литературных текстов»). Т. 1–7. Шанхай, 1937.

Смирнов 1989 – И. С. С м и р н о в. Постоянство пути//Яшмовые ступени. Из китайской поэзии эпохи Мин. Х1У–ХУП века. М., 1989.

Смирнов 2000 – И. С. С м и р н о в. О китайских антология и предисловиях к ним//Вестник РГГУ 4. Институт восточных культур. Кн. 2. М., 2000. С. 265 – 289.

Смирнов 2003 — И.С. С м и р н о в. В.М. Алексеев—переводчик китайской поэзии// Постоянство пути: Избранные танские стихотворения. В переводах В. М. Алексеева (Драгоценные строфы китайской поэзии, VIII). СПб., 2003. С. 5-23.

Тан ши цзянь шан 1985 – Тан ши цзянь шан цы дянь (Словарь для любителей танских стихов). Шанхай,1985

Тань Аошуан 2002 – Т а н ь А о ш у а н. Китайская картина мира. Язык, культура, ментальность. М., 2004.

Ши Чжу Си цзи чуань («Стихи» с комментариями Чжу Си). Пекин, 1955.

Шицзин 1957 – Шицзин. Издание подготовили А.А.Штукин и Н.Т.Федоренко. М., 1957.

Эйдлин 1984 – Китайская классическая поэзия в переводах Л.Эйдлина. М. 1984.

Яхонтов 1974 – С. Е. Я х о н т о в. Грамматика китайских стихов// Теоретические проблемы изучения литератур Дальнего Востока. М., 1974. С. 66–72.


Похожие:

И. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод iconРасписание лекций профессора а. А. Маслова
Китайская поэзия и европейский романтизм. Грамматика китайской поэзии. Поэзия: дидактика и индивидуализм (2 часа)
И. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод iconРусское инфинитивное письмо и китайская классическая поэзия
В мировом масштабе примером «номер один» инфинитивного письма (ИП)2 может служить знаменитый монолог Гамлета (1602), желательно—слегка...
И. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод iconОгонь. Перевод И. Бунина Диккенс. Перевод Ф. Зайбеля Данте. Перевод С. Ошерова Ромен Роллан. (Речь к шестидесятилетию.) Перевод С. Фридлянд Речь к
Э. Т. А. Гофман. (Предисловие к французскому изданию "Принцессы Брамбиллы".) Перевод С. Шлапоберской
И. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод iconPrese. Dokumentācija. Informācija
Тинъю, Чэнь. Китайская каллиграфия / Чень Тинъю; перевод Нина Демидо [и др.]. – [Пекин] : Межконтинентальное издательство Китая,...
И. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод iconЛ. Н. Нечаева Дидактическая поэзия появилась и получила распространение в Древней Греции. Это вид поэтического творчества, имеющий целью излагать полезную информацию как естественно-научную или эстетическую, так
Квинта Горация Флакка. В эпоху Средневековья дидактическая поэзия посвящена в основном изложению сюжетов Священного Писания. В новое...
И. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод iconА. Комисаренко поэзия шарыповской земли
Комиссаренко Александр Николаевич Поэзия шарыповской земли. Топонимический словарь
И. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод icon15-я китайская международная торгово-инвестиционная ярмарка
Китайская международная торгово-инвестиционная ярмарка крупнейшее в кнр мероприятие, посвященное инвестиционному сотрудничеству
И. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод iconСредства обучения умк
Смирнов А. Т. Основы медицинских знаний и здорового образа жизни: учеб для 10—11 кл. /А. Т. Смирнов, Б. И. Мишин, П. В. Ижевский....
И. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод iconБ. Л. Смирнов Ашхабад, 1978 г. Издательство «Ылым»
Философски тексты «Махабхараты». Отв ред. Ю. М. Волобуев. Перевод с санскрита, предисловие, примечания и толковый словарь Б. Л. Смирнова....
И. С. Смирнов Китайская поэзия: понимание и перевод iconМатематика и поэзия
Именно кажутся. Ведь источники математических выдумок сама жизнь. Уж, кажется, что может быть дальше от математики, чем поэзия? Но,...
Разместите кнопку на своём сайте:
Библиотека


База данных защищена авторским правом ©lib.znate.ru 2014
обратиться к администрации
Библиотека
Главная страница